Упругое горячее женское тело подо мной тоже забилось в конвульсиях. Но тут же сильные женские ноги сошлись за спиной и меня буквально вдавили внутрь, требуя немедленного продолжения. И я продолжил, опять поначалу медленно и плавно, но постепенно наращивая темп. И (о, давно не виданное чудо!!!) эрекция восстановилась «в процессе» всего за десять секунд. И мы продолжили, благо теперь мне не нужно было жестко контролировать свой организм. Второй «залп» произошел только минут через пять, причем опять совместный.
В сознание мы приходили чуть ли не в два раза дольше, чем занимались сексом – столько умудрились потратить энергии. Лежали, унимали дыхание… И сердцебиение. И то сладкое «послевкусие», которое приходит после близости и теплыми волнами расходится по телу от низа живота.
– Я такая счастливая… – невнятно проговорила Марина.
– Я тоже!
– Не-а… Я счастливей. Мне совершенно не было больно. Ну, ни капельки!
– Я старался, – с видом обожравшегося сметаны кота сказал я.
– Ты так меня, так… у меня даже какие-то конвульсии несколько раз начинались, а потом словно волны горячие по всему телу, а потом истома, да так, что корни зубов сводило…
– Это называется оргазм!
– Я знаю это слово, всё-таки в медицинском учусь! – с вызовом в голосе сказала Марина, но закончила фразу гораздо тише: – Так вот он какой, оказывается…
Марина привстала надо мной, потерлась о грудь щекой, снова замерла, а затем тихо и медленно сказала:
– Знаешь, а ведь я еще хочу! Это было так приятно… Я что – шлюха какая-то, да?
– С ума сошла, милая! – улыбнулся я. – Испытывать удовольствие от секса – нормальное состояние для любой женщины! Сейчас передохну немного, и мы продолжим!
– Откуда ты все знаешь? – с опаской спросила Марина, осторожно трогая член. От чего он снова начал набухать. – Ой! Что это?
– Это МПХ! Ты же в медицинском учишься, должна знать! – подъебнул я.
– Чего? – удивилась девушка. – Что за МПХ? Этот… гм… орган называется… гм… пенис! И я не про… него спросила, а про его состояние!
– Снова эрекция! – обрадовал я подругу.
– Слова знаю, значение знаю… Но чтобы вот так всё вживую видеть и испытывать… – задумчиво проговорила Марина, продолжая трогать этот самый МПХ, от чего тот становился всё крепче и крепче. – Жаль, что не выйдет ничего!
– Почему? – удивился я такому странному переходу. – Что не выйдет? Ты о чем?
– Второго раза у нас сейчас не выйдет! – смущенно сказала девушка и, перестав играться с членом, посмотрела мне в глаза. – Половина шестого уже! Тебе пора на службу. Да и мне… Мои сослуживцы сейчас вернутся с аэродрома. Но мне и так хорошо… Я люблю тебя!
– Я тоже тебя люблю!
– Правда?!! – подалась ко мне всем телом Марина.
– Честное комсомольское!
Удивительно… Я так просто, совершенно не напрягаясь, признался в любви. Никогда у меня такого не было. Женщин было много, даже три официальных жены, но настоящих глубоких чувств я никогда не испытывал. Впрочем… Я старая циничная сволочь – даже теперь я не был уверен, что то чувство, которое возникло у меня к Марине, называется любовью. Да и как ее узнать, любовь эту? Это с болью не запутаешься – как резанет, так сразу все ясно. А тут – «сердечный укол», как французы говаривают. И уж, будь добр, ставь диагноз лично…
– Я бы так и лежала! – грустно сказала девушка. – До полудня, до вечера, до понедельника, до конца месяца…
– Нельзя! – ответил я, обуреваемый аналогичным желанием. – Служба!
– Да, – вздохнула Марина.
За стенами палатки стало совсем светло, и внутри всё было прекрасно видно. Мы начали неторопливо одеваться, иногда обмениваясь поцелуями и легким поглаживанием, подсознательно стараясь затянуть расставание. Ведь неизвестно, где мы окажемся сегодня днем, что уж говорить про завтрашний день. Марина будет в самом защищаемом месте группы Глеймана, но мне ли не знать, что на войне случается всякое и беззащитные госпитали вырезаются врагом полностью: и раненые, и медперсонал. А мне, похоже, вообще предстоит идти на самом острие прорыва…
Одевшись и выбравшись из палатки на свежий, бодрящий прохладой утренний воздух, мы больше не говорили, просто обнялись и долго стояли. В реальность нас вернуло деликатное покашливание. Мы разомкнули объятия и посмотрели в сторону звука: неподалеку хмурил брови давешний лысый дядька – главврач.
– Простите, ребятки! – виновато сказал он. – Пора!
Молча посмотрев Марине в глаза, я деликатно чмокнул ее в щечку и побрел к штабу. Руки до сих пор пахли женским телом…
Часть 49 сентября 1941 годаДень четвертый
Глава 1
Всю ночь кипела невидимая работа – танкисты заправляли «Климов» и «тридцатьчетверки», укладывали снаряды, меняли или доливали масло. Пулеметчики набивали диски патронами, красноармейцы чистили оружие, артиллеристы цепляли свои орудия на буксир к тягачам или дожидались грузовиков, мотавшихся между аэродромом и позициями.
После восхода аэродром поутих, но самолеты продолжали прибывать с завидной регулярностью. Сейчас, в зоревых лучах, «ТБ-3» выглядели парившими гигантами. Они казались невесомыми, легкими как пух – так плавно опускались эти огромные аппараты.
Похоже, что, невзирая на существенно возросший риск, «воздушный мост» решили днем не разбирать. И это, в принципе, было правильно – ведь немцы наверняка засекли активность советской авиации в этом районе и сейчас полная блокировка «большого схрона» – всего лишь вопрос времени. Скорее всего – пары суток. И за это время нужно полностью вывести отсюда весь сборный отряд. Ждать в этих условиях следующей ночи для возобновления воздушного снабжения – несусветная глупость.
Но был и второй момент… Количество уже доставленного груза и номинальная потребность в нем. Не знаю уж, сколько «туберкулезов» село этой ночью, сорок или пятьдесят, а может, и больше. И каждый привозил около двух тонн полезного груза. Вроде бы много, но… Для полной заправки топливом всей техники группы Глеймана требовалось около пятидесяти тонн солярки и ста тонн бензина. А для обеспечения хотя бы одним боекомплектом на каждый ствол, артиллерийский или ружейный, необходимо двести тонн боеприпасов. И всё это не считая продуктов питания на пять тысяч человек – еще тонн двадцать-тридцать! Очень сомневаюсь, что привезенного за ночь хватит на удовлетворение потребностей хотя бы половины группы. И я не ошибся в расчете, о чем узнал уже через десять минут…
Подойдя к штабу, я был остановлен часовыми, но после проверки пароля пропущен. Неподалеку от штабной палатки меня уже ждали Валуев и Альбиков. Алькорты поблизости не было.
– Ну, ты как, пионер? – прогудел Петя. – Первый раз – он трудный самый! Обошлось без… проблем?
– Ты о чем? – удивился я. Было видно, что старший товарищ не прикалывается, а реально переживает за начало половой жизни своего непутевого подчиненного.
– Да так… – покраснел здоровяк и добавил тихим голосом: – У меня в самый первый раз… не встал! Вернее – стоял, пока я с девкой целовался, а как до… самого интересного дело дошло – бамс! И обвис! И ни в какую обратно! Такое позорище было!
– А я в первый раз… семя слил прямо в штаны! – Хуршед подхватил идею саморазоблачения. – Тоже вот так стоял, стоял, пока мы целовались, а потом – вжик! И полный гульфик семени!
– Не, ребята… – качнул я головой, – слава труду, такая беда меня миновала! Можно сказать, что всё прошло… э-э-э… штатно!
– Штатно? – Великан Петя нахмурил брови и вдруг заржал в голос: – Прикинь, Хуршед, – штатно!!!
Узбек тоже закатился от смеха. Немного погодя к общему веселью присоединился и я, давая выход нервному напряжению. На наше громкое ржание начали оглядываться часовые.
– Вы чего закатываетесь, жеребцы стоялые? – удивленно спросил внезапно появившийся из-за кустов Алькорта. – Анекдоты, что ли, рассказываете, пока я мозоль от «ключа» на пальце зарабатываю?
– Да это пионер поделился с нами особенностями своей личной жизни! – вытирая выступившие слезы, сказал Валуев.
Хосеб посмотрел на меня с интересом, явно ожидая, что я поделюсь с ним пикантными подробностями, но я только улыбнулся в ответ.
– Скажи лучше, какая обстановка в целом? – попросил Альбиков. – Когда начнется?
– Привезенных ночью топлива и боеприпасов хватило на полное обеспечение танковой дивизии, двух мотострелковых полков и сборного пушечно-гаубичного полка. Все эти подразделения собраны в оперативную группу номер один. В настоящее время танки и грузовики с пехотой выдвигаются на рубеж сосредоточения в десяти километрах к югу. Артиллерия должна встать на другой площадке, в семи километрах к югу. И вот за что я padre[43] нашего Игоря зауважал – все эти рубежи были определены заранее, еще три дня назад.
– Танковая дивизия и два пехотных полка – большая сила! – кивнул с умным видом Валуев.
– На самом деле – от дивизии и полков там только номера частей остались! – отрицательно мотнул головой Алькорта. – Танков – примерно на батальон, пехоты – аналогично. Ведь тут после всех боев и окружений едва по двадцать-тридцать человек в роте.
– Так когда начнется прорыв? – уточнил Альбиков.
– Около полудня! – ответил Хосеб. – Точное время на месте определят, по готовности. Дорога туда тяжелая…
– А нам что делать, начальство не сказало? – спросил Валуев.
– Сказали, что поступаем в распоряжение штаба товарища Глеймана! – усмехнулся Алькорта, машинально потирая подушечку указательного пальца, – видимо действительно натрудил, пока работал телеграфным ключом. – Кстати, Игорь, поздравляю: твоему padre присвоено звание полковника! А его «сборная солянка» официально названа «Оперативная группа Глеймана».
– А тебя от обеспечения связи освободили? – уточнил Альбиков.
– Перешли на свои собственные радиостанции, теми шифрами, что нам начфронта дал. Смысла уже нет прятаться – полсотни бомберов так ночью нашумели, что даже до самых тупых дойдет – тут или высадка стратегического десанта, или организация снабжения окруженцев! – пояснил Алькорта.