Александр Навроцкий
Цецилия
Святая Цецилия, дева трав засохших,
лёт вольных птиц, запах моря и хлеба,
бедрами будишь в эфебах мужчин,
одна, как алтарь в разодранном небе.
Сон мой бессонный, хоралы души
на июльской меже, куда так спешишь?
В святость стремишься сбежать от любви
иль серость жизни тебя всполошила?
Песчаная тишь пеленает шаги,
жаждешь любви, но Богу поручена.
Он в пекло при жизни ввергнет тебя,
подарит колье из терновых колючек.
Когда содрогнешься, не станет заслоной,
не источит из камня крови,
путь не украсит, не сменит доли,
лишь лик твой замкнет в икону.
Святая Цецилия, к руинам храма
пришла ты за правдой – стрекочут цикады…
И глядя на плющ на мраморе старом,
читаешь молитвы – засохшим травам?
Изольда
Я вся – одно лишь желание,
я жду своего Тристана,
король, бледнея от ревности,
рыцарей прочь прогоняет рьяно.
Скрываю в сердце тайны тернистые,
губы напитка любовного жаждут,
волосы в небе мои рассыпались,
устремились навстречу желанному.
Люблю. Может, себя? Может, его?
Кого предаю? Короля иль любимого?
Я ведь женщина-приключение,
каждую ночь неповторимая.
Я – Изольда, и покорная, и властная,
за любовь мне короны не жалко,
но навеки я – королева:
для Тристана, для себя и для Марка.
Мария
Мария, несу тебя на крыле моей жизни
над вершиной, которая
снится звезде, если человек
не доверяет своему сердцу.
Стряхиваю Марию. Смотрю. Цепляется
судорожно за перья, вырванные из крыла.
Падает, как обычная женщина,
а в женщине прекрасней всего – тело.
Море на миг на камни присело
как миф пред кровавым свершеньем,
воронье прилетело, чтоб рядом с Марией
врасти в землю.
Влюбленные
Прошу, не мешайте влюбленным:
страстным душам и смерть не страшна,
цветущий луг им расстелет весна,
обнимет рассвет окрыленный.
О дальних дорогах щебечут им птицы,
ручьи и потоки пьет в их честь море…
О стройных телах вещают зарницы,
рисуя на небе златые узоры.
Прошу, не мешайте влюбленным,
пока их старость не ранит смертельно,
они, как роскошный занавес,
скрывают мрачную сцену.
Барбаре
За семью горами, за семью морями
ты, как дорога ночная снегами.
В Родопах – ты мне Эвридика,
в Джами – ты строки сур Корана,
в Болгарии – плат сребротканый
и мои крылья над горами.
В ночи – беседа рос со звездами,
весной – аллея меж березами.
Барбара – серна у водопоя,
гроздь винограда, вино золотое.
Барбара – луч на гранях каменьев,
яркий свет дня, не тронутый тенью.
Барбара – женщина и ребенок,
гордая тайна спокойного моря,
когда луч рассвета с сумраком спорит…
Из английской поэзии
Венди Коуп
Разница во мнениях
Он говорит: «Планета – диск.
И прекрати свой глупый писк».
Напрасно, кучу книг достав,
Она твердит, что он не прав.
«Ты импульсивна. Это – бред.
И не ори, здесь не пожар».
Он в спорах – мастер. Шансов нет.
Он твёрд. Её кидает в жар.
Земля летит. Всё тот же шар.
Замкнутый круг
А надо жить. Начнёшь читать.
Идёшь к психологу опять.
Меняешь стрижку и духи.
Кропаешь прозу и стихи.
Не куришь. Бегаешь. Не пьёшь.
Ужасно правильно живёшь.
Но всё впустую. Боль в висках.
И жизнь – зелёная тоска.
Ты хочешь сесть и тихо выть.
И всё же, как-то надо жить.
Утрёшь глаза – и вид на «ять».
Идёшь к психологу опять.
Находишь «принца» своего
И что-то лепишь из него.
Но всё впустую. Боль в висках.
И жизнь – зелёная тоска.
Ты воешь. Бьёшь в сердцах духи.
Всё время ешь. Строчишь стихи,
Вовсю стараясь не курить.
И всё же, как-то надо жить.
Беспокойство
Я волнуюсь за тебя.
Мы так долго не встречались.
Ты – один? Всегда печален?
Без меня ты вне себя?
Я волнуюсь. Сон нейдёт.
Всё гадаю: как ты, бедный?
Неприкаянный и бледный?
Иль – совсем наоборот?
Беспокойство – острый нож!
Говорят, мужчинам тоже
Боль разлуки сердце гложет.
Боже, как меня тревожит
Мысль, что, может, это – ложь!
Цветы
Так мог придумать только ты.
Другим бы и не снилось:
Ты мне почти купил цветы
Но что-то там случилось:
То магазин закрылся. То
Такие розы – чудо —
Ты выбрал. Но вернул потом:
«Вдруг не возьмёт? Не буду».
Я улыбнулась… Я и ты
С тех пор давно расстались.
Но те твои почти цветы
Не высохли. Остались.
Потеря
Я помню день ухода твоего,
Как страшный сон. Мороз бежит по коже!
Что ты ушёл – так это ничего,
Но штопор мой «ушёл» с тобою тоже!
Попытка верлибра
Мне всё время говорят:
«Не рифмуйте всё подряд,
Рифмы часто портят стих».
Этот стих пишу без них.
…Ой.
Ничего, начну опять.
Вот, стараюсь я писать…елем быть.
О, могу ведь, когда хочу:
Это ж, оказывается, очень просто.
Мне так нравится писать,
Настроение – как летом:
В чувствах – солнечный задор,
Особенно, когда получается более или менее то, что нужно.
Тичь Миллер
Тичь Миллер носила очки
с пластиковой розовой оправой
и одна нога у неё была на три размера больше другой.
Когда выбирали команды для спортивных игр,
она и я всегда оставались последними,
у решётчатого забора.
Мы старались не смотреть друг на друга,
наклоняясь – надо бы завязать шнурок —
или делая вид, что с интересом следим
за полётом какой-то весёлой птички,
только бы не слышать оживлённый спор:
«Берём Табби!» – «Нет, Тичь!»
Обычно выбирали меня, лучшую из двух чурок,
а невыбранная Тичь ковыляла
в задние ряды другой команды.
В одиннадцать лет мы разошлись по разным школам.
Со временем я научилась отыгрываться,
подкалывая хоккеистов, не умеющих правильно писать.
Тичь Миллер умерла в двенадцать лет.
Из австралийской поэзии
А. Д. Хоуп
Счастье королей
В чем счастье королей? Читать, смеясь,
В памфлетах сплетни о своей гордыне,
Небрежным словом повергая в грязь
Могучий род, иль древнюю твердыню;
Поить кураж утративших врагов
Вином былых побед до спазмы рвотной,
И кистью гениальных мастеров
Нагих метресс бессмертить на полотнах;
Навязывать министрам-подлецам
Свою игру – порой на грани фола;
Селить шпионов в праведных сердцах,
И на корню вытаптывать крамолу;
Горстями злато сыпать в закрома,
Сдавать детей на воспитанье гнидам,
И так грешить, чтобы сошла с ума
От зависти продажная фемида.
А в старости, пока дурная рать
Наследников дерётся за корону,
С высокой башни взглядом пожирать
Полночный город, жадно и влюблённо,
И над бессонной россыпью огней
Вздыхать, у чёрной бездны на краю:
«То демон мой, ворочаясь во сне,
Свою провидит гибель – и мою».
Смерть птицы
В свой час приходит время каждой птице
Услышать зов полуденных широт,
Воскресшим сердцем к югу устремиться
И совершить последний перелёт.
Из года в год Любовь путём знакомым
Её влекла надежней, чем магнит,
За разом раз срывая прочь из дома
На край земли, где новый дом манит —
И вот он, юг! Есть время отогреться,
И свить гнездо и выкормить птенцов,
Но память вновь тоскою полнит сердце,
И призраков сжимается кольцо,
В песках мерцают миражи упрямо,
И пальмы тень напоминает тис,
По раскаленным фризам древних храмов
Скользит прохладный вересковый бриз;
День ото дня влекущий шёпот крепнет,
Настойчиво, отчаянно зовёт,
И вот, отринув страхи и запреты,
Она опять пускается в полёт,
Ничтожной точкой в синей бездне тая:
Растеряна, покинута, хрупка,
Изгнанница в галдящей пёстрой стае,
Песчинка во враждебных облаках.
Ей мнится дом в дали неразличимой,
Все ближе цель, и вдруг – потерян след.
Внезапно, непонятно, беспричинно
Навеки гаснет путеводный свет.
Где, где маяк? В пространстве непривычном
Громады рек, холмов, лесов, полей
Ошеломляют скудный разум птичий
Безбрежной необъятностью своей,
И ветры жадно тело рвут на части,
И тьма с востока простирает длань,
И Мать Земля безмолвно и бесстрастно
Приемлет смерти крохотную дань.
Ε questo il nido in che la mia fenice?[5]
Будь я той пальмой, где совьёт устало
Твоя любовь гнездо из листьев пряных,
Я факелом бы вспыхнул небывалым,
Чтоб феникс мог из пламени воспрянуть,
Хоть пеплом стану сам, и мой побег
Не прорастёт вовек.
Но пусть не так, и пусть феллах бесстрастный
Мой ствол к зиме изрубит на поленья —
Знай, вспыхнут и они – с такой всевластной
Животворящей жаждой обновленья,
Что разглядит он в тлеющих углях
Бессмертных крыльев взмах.
Прометей освобождённый
Упорен, непокорен, укреплён
Сознаньем правоты, измучен раной,
Мятежный пленник вдруг увидел странный
Слепящий свет, что шёл со всех сторон;
И в тот же миг к нему на скальный склон
Слетел Гермес и расковал титана:
«Ужель проснулась совесть у тирана? —
Спросил герой, – Иль Зевс утратил трон?»
«Кронида мудрость велика вдвойне:
Он так решил, – крылатый бог ответил, —
Пускай идёт: нет горше мук на свете,
Чем вечно помнить о своей вине,
Что гибель принесла твоим же детям,
Себя спалившим в краденом огне!»
Муза
Она – Арахна. В яростной гордыне
Она плетёт узоры по ночам
Из нерва обнажённого. Богиня
Сияньем гневного луча
Терзает сеть, ревнуя понапрасну
К ажурному изделью паука,
Ткачихи ядовитой и прекрасной.
Она – как Ариадна, что глядела
Вслед уходящим чёрным парусам;
А принцу-негодяю что за дело:
Он всё забыл: он мог и сам
Найти к спасенью путь… и ей осталось
Покорно лечь под пьяного божка
Да помнить о былом – какая малость.
Она – как Пенелопа: распускает
Всю ночь надежды сердца своего;
Пока воображенье иссякает
И давит горькое вдовство;
И ясно ей, в её усердье слёзном,
Что боги всё считают на века,
И что успех приходит слишком поздно.
Из окна последнего вагона
Полусумрак вагонный, билет, поцелуй на прощанье,
Оживленный перрон, в темноту отплывающий плавно,
Хоровод привокзальных огней; я один, с целым фунтом в кармане,
И колеса стучат: «может быть, может быть»… Это было так славно…
Мне хватало «вчера» и «сегодня», и было плевать,
Что сидел я спиной против хода, и нитью белесой
Из нутра своего, из зрачков, как паук, день за днём
я отматывал вспять,
Отправляя «сейчас» в никуда и в восторг приходя от процесса.
Под хмельное крещендо лихих телеграфных столбов
Мы взрезали холмы, рассыпая по склонам отары,
И с размаху врывались в тоннели грохочущих снов,
Чтоб с утра набирать обороты дневного угара.
А теперь я устал. Я узнал, что холмы и мосты
Друг на друга похожи; мой ум отупел от дурмана
Бесконечных, унылых пейзажей, заезженных до хрипоты,
Как на старой пластинке. Мне скучно и несколько странно.
Я ослаб от бесплодных усилий, от вязкой проформы
Монотонных и гладких колбас ускользающих лет;
Понедельник, среда… тянет скукой от каждой платформы,
И – о господи – даже от пятницы радости нет.
А попутчики… что происходит? так можно рехнуться:
Вот веселая школьница вышла водички попить,
А вернулась блондинкой в соку, предлагающей перепихнуться.
Не успеешь ей юбку задрать и колготки спустить,
Как в лицо тебе – бац! – упираются жирные ляжки
Целлюлитной слонихи, что голосом мерзким, как струп,
Посылает тебя за чайком. Возвращаешься с чашкой —
И глядишь очумело на лысый гнилой полутруп.
Мы не верим билетам. Вокруг шепоток беспокойный;
Ходят слухи, что поезд вот-вот понесётся вразнос,
Что слепой машинист, как послушных баранов на бойне,
Нас на полном ходу замышляет пустить под откос;
Только что мне до слухов – нет в будущем цели и смысла;
То ли дело – былое. Взирая на мир сквозь стекло,
Я слежу, как во мгле расплываются даты и числа,
И гадаю, куда и зачем это нас занесло.
А ведь как я мечтал из вагона когда-нибудь выйти,
Чтоб за руль – самому, чтобы выбор – за мной, чтобы ногу – на газ,
Чтобы в калейдоскопе летящих навстречу событий
Расцветало и пело моё вихревое «сейчас»,
Быть не толстой кишкой бытия, не архивным червём-шарлатаном,
А поэтом, живым, ненасытным, сжигающим дни и года…
Мне казалось – куда уж ясней; только что-то пошло не по плану,
И колеса стучат, и мой поезд идёт в никуда.
Разглядевшей
Разве может горький ствол,
Вросший корнем в самый ад,
Обрасти живой листвой,
Дать сладчайший аромат?
Разве птица, что с ветвей
Спелый склевывает плод,
Может знать, как плоть корней
Точит червь у чёрных вод?
Видел я себя во сне
Древом дивной красоты:
Распустились по весне
Белоснежные цветы.
Был влюбленным парам мил
Аромат его ветвей;
И гнездо подруге свил
В пышной кроне соловей.
Дети в радостный кружок
Собрались к нему бегом:
«Вот так дерево, дружок!
Вот так яблоки на нём!»
Вещим сердцем ты одна
В зачарованном раю,
Сладость ту вкусив до дна,
Распознала боль мою.
Голос горя твоего,
Просочившись вглубь земли,
Оросил печальный ствол,
Раны корня исцелил.
И, сражённый скорбью той,
Соловей умолк тотчас;
А влюблённый понял, что
Спит во тьме любимых глаз…
Только детям невдомёк —
Знай щебечут о своём:
«Ай да дерево, дружок!
Ай да яблоки на нём!»