Deмoсeзoн
ну вот пережили зиму
как переползли болото
всего что сошло со снегами —
как будто и не было
а в окна отверстые ныне
весна пробивается золотом
рисует на дереве пятна
и мглою туманит стекло
она авитаминозна
но неумолима как трактор
и трескает спелое семя
и гонит вовсю хлорофилл
кто знает – что с нами будет
свой каждому фактор риска
всегда есть фактор искрения
двух слитых физических тел
ведь наши проблемы – квантовы
а наши приходы – мечены
и наши сезоны – кончены
и наш перелет – шагал
но – байка все перечисленное
весна одевает бантики
и солнца медалька катится
аллах еще тот акбар…
а мы перебыли зиму
как перебили фразу
мы сбили сердечные ритмы
и соль превращали в мель
и все это как-то странно
и все это как-то сразу
и смотрит в глаза охотнику
беспечно веселая цель
Third
я выхожу в свой новый день как в море
меж двух стихий мой бесконечный лов
незримые границы акваторий
порталов бухт заливов и портов
а дом мой – ночь и сонный тихий берег
я сам теперь – лишь сумма сновидений
и за неимением критериев
меж инь и ян я выбираю тень
меж днём и ночью выбираю вечер
пришвартоваться на причал сойти
меж двух стихий предпочитаю третью
и милый дом в котором снишься ты
Пленение
«Крылья мои холодные, мокрые» —
Птица глаголет вещая
«Где ж твое небо бескрайне высокое?
где твой апрель обещанный?
где твои пальцы цепкие чуткие
всех аллергий свидетели?
где же твой норов?
похоть жуткая?
золото где моей клетки?»
птичка моя
не спеши в неволю
олова злата не дам я
дам только хлеба воды и соли
дам тебе свежую память
вволю воздуха и психочувства
шёлк простыней прохладу
нежность станем мешать с распутством
тысячу лет кряду
будем летать будем петь, и пряность
в сердце лета пролита
будем друзей в гости звать как в нирвану
из эры палеолита —
сферы воздушных змеев из ваты
планеры из салфеток
мы перепишем события даты
и книги в библиотеках
мы обустроим весь мир по-новому
станет апрель днём летним
только пожалуйста не верь на слово
дай лишь себя согреть мне
крылья капризны метаморфозны
ты мотылёк – не птица
как пролетела сквозь ливни и грозы
страны миры и лица?
не смастерил я ни клетки ни стана —
плена ярма погони
вольной – воля
а домом пусть станет
горсть из моих ладоней
Fly
Твои лайки я словно янтарь находил
помнил комменты знал все репосты
в виртуальном пространстве никто не один
но у нас был свой собственный остров
твой зеленый сигнал восхождения в чат
мне мигал словно глаз светофора
бил на газ и калечил незрелых девчат
наши рейтинги дали всем фору
и воротами в рай называл я вай-фай
инь и ян конвертируя в байты
настрочили мы писем на весь терабайт
и любовь почтальонили в скайпе
и забанили нас за шальную любовь
Цукерберга М. злые агенты
и теперь между нами закружатся вновь
самолетики белых конвертов
Пределы
обозначить вещи не названные
называть людей без имени
определения станут пазлами
этот мир весь на них распиленный
имена и названия станут масками
не убитыми но и сменными
будут прятать игру гримас и
прочь отсеивать тлен от тлена
название имя – такая иллюзия
словно все учтено и подсчитано
и воздастся всем по заслугам
и воскреснет то что сокрыто
хоть на самом деле все в мире —
лишь транскрипции одного имени
между слов границы размыты
меж вещами – пунктирные линии
и меж нами граница условна
будто тихая гладь воды
я с размаху бросаю слово
и вода похищает следы
Ярослав Павуляк(1948–2010)
Ярослав Павуляк родился на Тернопольщине. Учился в Львовском училище прикладного искусства на отделении керамики. После окончания работал во львовской картинной галерее, затем в научно-реставрационных мастерских.
1 мая 1969 г. Павуляк установил в родном селе Настасов памятник Тарасу Шевченко, за что подвергся преследованию КГБ. Его дважды исключали из вузов: Черновицкого университета и Каменец-Подольского педагогического института. В 1973 г. Павуляк поступил в Литературный институт имени Горького в Москве.
По окончании уехал в Чехословакию (Братислава). Там в 1979–1991 годах работал в Словацком литературном агентстве. В 1991 г. вернулся на родину. Последнее место работы – заведующий Тернопольским историко-мемориальным музеем политических заключенных и репрессий. Автор трёх книг стихов и поэм.
«В моей каморке среди ночи…»
В моей каморке среди ночи
На стенах окна расцвели,
Лежу, к стене прижавшись боком,
Накрытый сонными крыльми.
В моей каморке одинокой
Поют бутылки под столом,
Лежу, уткнувшись в полночь оком,
С распахнутым во тьму челом.
В моей каморке ночь и брага,
Танцуют двери на траве,
А я лежу на левом шаге,
Сжимая солнце в голове.
«Безлюдно здесь…»
Безлюдно здесь.
Сон за дверями.
И к небу месяц прилипает.
Кружат, петляют меж домами
осиротевшие трамваи.
А там в селе…
И телу снится —
где-то в селе в ночь ив бессонных
девчонка держит на ресницах
тень тишины ночной стотонной.
«Кого-то нет, кого-то не хватает…»
Кого-то нет, кого-то не хватает,
меня или кого-нибудь ещё,
здесь, на земле, и в комнате вот этой,
и в зале
не все, не все как будто собрались.
День голубой и рядом город млечный,
стекает время и скользит из рук.
Приду опять ко всем и ни к кому, конечно,
кого-то нет, всегда кого-то нет.
И ты, и я, нет,
мы не одиноки,
но вместе ли, если кого-то нет?
Он никуда не шёл, не приходил ни разу,
неправда, мы не все,
ещё не все идём.
Светает сердце, рядом рой цветочный,
река неподалёку, и гнездо.
Сбегаемся, нащупываем, кличем
того, кто опоздал, чтоб всем хватило всех.
«Вчера сегодня завтра послезавтра…»
Вчера
сегодня
завтра
послезавтра…
Дни так тесно сжались словно кольца,
в сердцевине деревьев.
Все слипаются и слипаются
в чью-то краткую жизнь или дольше…
Не уснуть, не уснуть мне.
Лежат на дороге дни, как киты,
держатся за животы
держатся за головы.
Дни без окон и без дверей,
пустые, как бубны, и полные людей.
Дни – самоцветы,
дни – кометы,
дни покрашены, как штахеты.
Не уснуть мне никак – беда —
жизнь моя подо мной тверда.
И вдруг летне-летняя тишь дождя…
то явилась ты,
ясная, как лунная ночь…
Мама,
покатились камни из твоих глаз
покатились дни,
мама.
«Голос колодца…»
Голос колодца,
соблазнитель ушей и окрестностей.
В горле колодца
качаются чёрные ведра.
В душу колодца
как в прорубь ушли ступени.
Над ним дни без ветра, роение, шелест,
и кружит времени птица.
Полон рот
голоса,
клёкота,
грохота.
Это голос колодца —
в нем утонуть можно,
это голос первичного света —
им захлебнуться можно.
Я его поднимаю, как тост,
за того,
кто букет головы не склонил,
за того,
кто расцвёл на коленях,
за того,
кто возносит всё выше и выше
этот голос колодца.
«Вознамерилось солнце взойти…»
Вознамерилось солнце взойти,
светает в гнезде,
в камне,
в сердце.
А деревья тугими корнями
выгребают теней синь.
Утро.
Аминь.
«Ищем…»
Ищем
что-то
вместе
поодиночке
а нас
матери
высматривают
из рая
каждой
морщинкой
на лице.
«Флейты дождя…»
Флейты дождя
Вонзились в землю.
Синеглазые
Кони
Помчали
Помчали
Смотреть.
Белые флейты дождя
Галопом.
«Будущее…»
Будущее
Так сосредоточено,
А мы торопимся
В него,
Обескураженные…
«Вот место…»
Вот место
нашего поцелуя.
Испекли его
мы устами
и упрятали
в птичье гнездо.
Потом поселились в дупле,
обмотались корою
и под ветром качались
вместе
с деревом,
гнездом,
поцелуем.
«Знаю, ночка, знаю…»
Знаю, ночка, знаю,
Что мигают звезды,
Что лежу под ними
За селом во ржице.
Но о чём страдают,
Но о чём мечтают
Те, что здесь со мною
Прячутся в ресницах.
Знаю, ночка, знаю,
Что пасусь в мечтаньях,
Только кто же, кто же
В этом виноватей —
Заблудилась девушка
В ласковых объятьях,
И домой дорожки
Не найти никак ей.
«Наши предки…»
Наши предки —
мечами тесаны до костей,
наши предки —
с копий кормлены по горло,
но твердыми глазами
они видели нас.
Наши отцы —
штыками татуированы,
наши отцы —
пулями сверлены насквозь,
но твердой кровью
они зачали нас.
«Лежит лицо на тротуаре…»
Лежит лицо на тротуаре.
Ну ж распознайте – это кто?
Мелькают мимо тени, пары,
Мчат бестолковые авто.
Лицо на путь упало косо,
Его обходят дни, как прах,
Когда-то так, худы и босы,
Валялись дети в будяках.
Ему бы крикнуть, только кожа
Дрожит больнее, чем струна.
Своё лицо найти не может
Какой-то человек средь нас.
Когда и от кого сбежало?
Зачем из глаз так рвётся крик?
Я подошел, а рядом ало
Светился вырванный язык.
«Не надо тёрна и тюрьмы…»
Не надо тёрна и тюрьмы,
Не надо гневаться ветрами,
Если упал я – подними
Всеми весенними ветвями.
И хмуро взгляд не отводи,
горят во мне столетий шрамы,
Если блуждаю, позови
Всеми напевными ручьями.
Я – твой огонь, а ты мой край.
Не будем враждовать сердцами,
Коль испугаюсь – покарай
Всеми свинцовыми дождями.
Пусть я должник. Не в этом суть.
Душой дороже, чем деньгами.
Если отчаюсь – позабудь
Всеми моими сыновьями.
«Во рту человека…»
Во рту человека
вулкан зашнурованный.
Заботливо отглаженные крылья
висят в шкафу
на гвоздике.
Стебли молчания
от пола до горла, до нёба.
Во рту человека
всё тот же
восход и закат солнца,
всё тот же
пейзаж зашнурованный.
Иногда в нем
заблещет молния.
А потом снова
глубокий
глубокий
вздох.
Крылья на гвоздике,
Изрядно поношенные,
Мышами изъеденные —
укладываем под дверь
и вытираем ноги.
Зачем нам летать, если стены, потолок,
воздух разрисованы крыльями?
Навзничь лежим на полу,
демонстрируем пальцем —
кому,
когда,
какие и как
приглянулись.
«В час ранний рождения солнца…»
В час ранний рождения солнца
деревья, прижатые к стенам,
боятся лестниц,
далёкие руки любимой
тоже страдают.
В час ранний рождения солнца,
ноги взбивают пыль,
над кирпичной вазой
седое дитя дыма
тянет вверх шею.
Крону моей памяти
полну-полнёхоньку гнёзд,
полную птичьего щебета
армада лестниц окружила.
Крона во мне болит
вокруг,
вокруг,
руки любимой щемят
далеко,
далеко,
в час ранний рождения солнца.