Моше (Моисей) Кульбак
Вильно
1«Кто-то в талесе бродит среди твоих стен…»
Кто-то в талесе бродит среди твоих стен.
Грустя в одиночестве, бодрствует в городе ночью.
Вот он вслушался: храмы и проходные дворы
Отзываются эхом, как сердца, заметенные пылью.
Ты – псалтырь из железа и глины,
Каждая стена – мелодия, каждый камень – молитва.
Когда заливает луна каббалические переулки,
Обнажается твоя таинственная красота.
Грусть – твоя радость, торжество глубокого баса
В промозглой часовне, твои праздники – бдения,
И твое утешение – сиятельная нищета,
Словно летний туман тихих предместий.
Ты – темный талисман, вправленный в Литву,
Поросший лишайниками и серыми мхами.
Все твои стены – пергаменты,
каждый камень – Писание,
Разложенные и раскрытые по ночам,
Когда на старой синагоге оцепеневший водонос
Стоит и, задрав бороду, считает звезды.
2«Грустя в одиночестве, бодрствую в городе ночью…»
Грустя в одиночестве, бодрствую в городе ночью:
Ни звука вокруг; громоздятся дома – груды лохмотьев,
Только где-то вверху свеча оплывает и меркнет —
Каббалист-полуночник, пристроившись на чердаке,
Прядет, как паук, тусклую нить бытия:
– Есть ли кто-нибудь там, в пустоте леденящей,
Из которой, оглохшие, мы услышим
блуждающий голос?
И стоит перед ним во мраке свинцовый Разиэль.
Пергаментные крылья его обветшали и истрепались,
Глазницы полны до краев песка и паутины:
– Нет! Только грусть, больше нет никого!..
Догорает свеча. Зеленый еврей слушает, окаменев,
И пьет темноту из ангельских глазниц.
Кровля над кровлей – легкие горбатой твари,
Которыми дышит она, задремав между холмов.
А, может, город, ты – сон каббалиста,
Летящий во тьме, как паутина летит в бабье лето?
3«Ты – псалтырь из железа и глины…»
Ты – псалтырь из железа и глины,
Разбрелись и скитаются твои полинявшие буквы:
Женщины – сдоба, мужчины – тверды, как деревья,
Непроглядные бороды, плечи,
будто из камня,
И живые глаза, удлиненные, точно речные челны —
Твои евреи по вечерам над серебряной сельдью
Бьют себя в грудь: О Боже, грешны мы, грешны…
Таращится месяц сквозь окна. Словно бельмо, —
Там, развешены на веревках, белеют лохмотья,
И девок, уже полуголых, тела, словно доски —
Суровы твои евреи среди узких суровых улиц:
Как стены синагог, коченеют немые их лбы,
И брови покрываются мхом – словно крыши
над твоими руинами.
И я точно ворон. Пою тебя в лунном свете.
Ибо солнце в Литве никогда не всходило.
4«Грусть – твоя радость, торжество глубокого баса…»
Грусть – твоя радость, торжество глубокого баса
В промозглой часовне, мрачна твоя спокойная весна.
Из кладки выбивается деревце, из стен – травинки,
Ветхие стволы увиты пепельными цветами.
И медленно всходит грязная крапива,
Только холод стен омертвевших и нечистоты.
Но, случается, ночью, когда ветер высушит камни,
Серебря улицу, приближается мечтательное созданье,
Родившееся от прозрачной волны и лунных лучей —
Это Вилия просыпается, прохладная и туманная.
Нагая, изящна, простирая пенные руки,
Вступает в город. Скособочившись, взирают слепые окна
И мостики, перекинутые между безмолвными стенами.
О, никто не откроет дверь, не высунет голову.
Чтобы спросить, что было нужно
прозрачному грациозному существу.
Дивятся вокруг холмы и бородатые башни,
И тихо, и тихо…
5«Ты – темный талисман, вправленный в Литву…»
Ты – темный талисман, вправленный в Литву,
И жизнь едва теплится на зыбком фундаменте:
В далеком просвете – белые лучащиеся гаоны,
Усердием отшлифованные кости – острые, твердые;
Красная жаркая рубаха стального бундиста,
Синий ученик, торопящийся к седому Бергельсону,
И идиш – венок из дубовых листьев
Над празднично повседневными воротами в город.
Сероватый идиш – сияние в зажмурившихся окнах, —
Это я, словно путник в дороге возле колодца,
Присел и вслушиваюсь в грубые голоса.
А может, это кровь так громко клокочет во мне?
Я – город! Тысячи дверей в мир,
В холодную измаранную синеву – кровли
над кровлями.
Я – почерневший огонь, жадно лижущий стены
И на чужбине сверкающий в остром зрачке литвака.
Я – серость! Я – почерневший огонь! Я – город!
6«И на старой синагоге оцепеневший водонос…»
И на старой синагоге оцепеневший водонос
Стоит и, задрав бороду, считает звезды.
Из белорусской поэзии
Тимур Хомич
Мойщица посуды
пожилая, болезненная, собирает объедки
в целлофановый пакет, добродушно
улыбается, просит меня,
чтобы я отдавал ей остатки пищи, для поросят? —
спрашиваю я. да, для поросят, говорит она и снова улыбается
однажды в свободное время я застал её в гардеробе
за чтением нового завета, она
посмотрела на меня и сказала,
что за каждым из нас
наблюдают ангелы, они смотрят на нас
через незримые оптические приспособления, отслеживают
наши действия и наши поступки
когда я нёс ей пакет с испорченным рисом, старший повар
остановил меня
и пояснил, что так делать не стоит,
если заметят, будут проблемы,
я не понял его: этот рис
никуда не годится,
в любом случае
я выброшу его
на помойку
короче, как знаешь,
но
лучше выбрось
я так и сделал —
в ресторане
ведётся
видеонаблюдение
Маша
её звали, может быть, маша; у меня
куча знакомых маш,
поэтому я даже не помню точно,
правда ли её звали машей
в общежитии литинститута
на подоконнике
я говорил ей шёпотом, что я
отличный любовник,
а она говорила, что от меня
неприятно пахнет водкой
(в тот день действительно
меня угостила дешёвой
российской водкой
поэтесса из Новосибирска)
через четыре дня
я купил билет на поезд и
уехал в минск
сидя в плацкартном вагоне,
я вспоминал, как эта самая маша
плакала
и жаловалась на то,
что, имея актёрское образование,
она вынуждена работать
за пятьсот рублей в массовке,
что не имеет жилья,
что никакой она не литератор,
а поступает в литинститут
ради общежития,
неужто в этой жизни,
говорила она сквозь слёзы,
человек не может даже трахнуться,
как человек,
а должен вот тут,
в уборной,
на унитазе,
как собака
мне хотелось убить её,
ибо я не знал,
как её утешить,
ибо получалось,
что солгал ей
и любовник я никакой
Стих написанный за полчаса до того как ничего не случилось
вы знаете? нет? а я знаю
точнее я догадываюсь об этом
я догадываюсь что скоро произойдет нечто
но пока что не знаю что
я лежу на кровати небритый в одежде
я страшно устал от всего этого
я думаю что всё ещё может пойти
по-другому
при одном условии
надо научиться не быть
мудаком
нормальный человек
вот вершина к которой нужно стремиться
приложив все силы
волю и ловкость
о как бы мне хотелось научиться быть им
нормальным человеком
не бояться толп стадионов ночных клубов
очередей в гипермаркете
полюбить автомобили и восхищаться
отличными литыми дисками
и отличной подвеской
перебороть отвращение
к голливудскому кино чтобы
иметь возможность поболтать
о новом фильме в компании
научиться в конце концов
зарабатывать деньги блядские деньги грёбаные бумажки
они любят этаких
пронырливых малых
с развитой хищной челюстью
и огромными
как вёсла
кистями рук
вы наверное
встречали этих парней
они как правило
совершенно необразованы
не знают кто такой
аристотель или коперник
ничего не слышали о
феноменологии и синергетике
не отличат эксгибиционистов от
экспрессионистов
но
они точно скажут
сколько стоит ваш мобильный
раз на него глянув
они знают по именам
почти всех таксистов в городе
все что вы покупаете они купят
в три раза дешевле
работая помощником администратора ресторана
или к примеру продавцом-консультантом в магазине
модной одежды
такой паренёк
умудряется зарабатывать до ста долларов в день
левой прибыли
неизвестно каким образом
попробуйте обвести его вокруг пальца
вы поймёте что кружите
вокруг его руки
такой паук
годам к сорока имеет собственную
фирму или магазин
или ещё что-нибудь
но обязательно что-то имеет
а я не такой
потому
лежу на кровати
как последний лодырь
как последнее говно
и думаю
или произойдет наконец
что-нибудь
или я скоро сдурею от всего этого
Обнявшись, мы могли лежать так до утра…
обнявшись, мы могли лежать так до утра…
долгое время мы даже не занимались сексом
однажды я процитировал ей
одного писателя: раньше мужчина
разговаривал с женщиной
хоть ему и хотелось оказаться
у неё под юбкой
теперь же
мужчина считает себя обязанным
лезть под юбку
хоть и хочется
поговорить
ты понимаешь
что я хочу сказать, сказал я
с тобой так легко, так просто, сказала она
в первый день откуда-то появился пёс
лохматый, похожий на сенбернара
он сопровождал нас до моей квартиры
я не шучу: он поднялся
на пятый этаж (я тогда жил на пятом)
и убежал только когда я
открыл входную дверь
на следующий день мы снова возвращались с прогулки
в половине третьего ночи
мы очень удивились
представьте себе, как мы удивились
когда нас снова
догнал пёс
и сопроводил до дома
он тихо, словно привидение, шёл рядом
мы прочитывали в этом тайные знаки
мы ощущали присутствие Бога
и чего-то ещё
поскольку в это
сложно поверить:
это был другой пёс
такое удивительное удивительное начало
такой удивительный удивительный
мог бы быть
стих
но закончилось
всё банально
как всегда
закончилось
банально
Когда я сажусь писать стих…
когда я сажусь писать стих,
я начинаю думать о смерти.
о болезнях.
об одиночестве.
о сумасшедших.
мне иногда говорят:
– ты ж молодой ещё;
а уже такой утомлённый,
такой безразличный, такой апатичный.
мне тяжело объяснить этим людям,
что меня мало что интересует
в этом мире
по-настоящему.
я обижу их, я вызову
к себе отвращение, когда скажу,
что их заботы и их радости
мне до одного места,
что плевать я хотел
на их радости и их заботы.
почему ты так относишься к жизни? —
спрашивают они, – мир
разноцветный.
да идите вы на хуй, придурки.
идите вы в жопу,
я был прекрасным мальчишкой,
я любил вас, я был полон
нежности и сочувствия,
но вы не цените
ничего, вы превратили
жизнь в какое-то позорище,
в хит-парад победителей
в борьбе за выживание,
вы заселили планету чучелами,
вы уничтожили
всё, что казалось мне
привлекательным,
потому, усевшись за
рабочий стол, я думаю
о смерти и о
болезнях,
и об одиночестве,
я ни о чём другом
не могу
думать.
а вы
позаботьтесь о себе,
потому что недолго вам
осталось потешаться.
рейтинги
ваши
падают.
Сидя в электричке
«осиповичи – минск»
и сочиняя этот верлибр
я отчётливо осознал
что не умею
писать о том
о чём не имею
хоть какого-нибудь
представления
о том
чего не видел
в чём не принимал участия
а могу написать
лишь о том
как стоял
с холодным лезвием у шеи
возле стены
панельного дома в бобруйске
как пьяный и обобранный
давал показания ментам в копыле
как напивался в борисове с борисовскими евреями
как напивался в Витебске на фестивале пурим
на фестивале арт-сессия
как встречал друга
после его отсидки в жодино
как курил траву с российскими
актёрами в бреcте
как снимал проститутку за сорок
у. е. в Смоленске
как влюбился в минске
как учился в минске
как работал в минске
как резал запястье в минске
в доме барачного типа
по улице нововиленской
где не было ни горячей воды
ни ванны
ни унитаза
ни будущего
как сходил с ума от одиночества на проспекте газеты правда
как у дворца железнодорожников получил кулаком по роже
как читал верлибры в москве
как читал верлибры во львове
как верлибры пишутся
когда ты едешь
в минск
из городского посёлка мачулищи
в электричке
«осиповичи – минск»
и чуть не плачешь
еле сдерживаешь себя
чтоб не завыть
не закричать
под эти щемящие звуки
под эти тоскливые песни
под этот невыносимый вой аккордеона
«нужно с этим что-то делать
так нельзя больше
сирые мои
сонные мои
разочарованные мои
помятые мои
соотечественники»
Когда-то я снимал…
когда-то я снимал
на двоих с приятелем
однокомнатную квартиру
по улице Кузьмы Чорного.
в квартире были
грязные жёлтые занавески.
я просыпался на рассвете
лежал в своей кровати
в тесной неуютной комнате
и смотрел на стену
облепленную этими старыми обоями
с мерзкими розовыми цветами
весьма отвратительными цветами.
я видел как из окна
на эти цветы
опускаются скромные
лучики света
на цветах начинала
блестеть роса
и я понимал: это слёзы
старого еврея
который когда-то жил
в этой квартире.
однажды
он вышел
на свидание
со смертью
держа в руке
эти мерзкие
отвратительные
розовые
цветы.