— Я польщен, что мою работу кто-то читал, а тем более — вы. Вот уж не думал, что она кого-нибудь заинтересует.
— Не скромничайте, Александр Евгеньевич. — Лебедева обворожительно улыбнулась. — Вы прекрасно знаете, что проблема борьбы с коррупцией сегодня — одна из самых актуальных. И не далее как в среду вы публично заявили, что будете отстаивать свою концепцию. Но вы не ответили на мой вопрос. Вас мое предложение устраивает?
— Вполне, если вам так удобнее, — суховато сказал Павлов.
— А вам? — Шоколадные глаза блеснули, полные губы приоткрылись, будто желая подсказать Павлову нужный ответ. И он услышал подсказку.
— Не дразните меня, Лариса. — Он натянуто улыбнулся. — Вы же видите, я очарован вами. Я согласен на любое ваше предложение, если оно устраивает вас. Но взамен вы позволите пригласить вас на ужин?
— Позволю. Если мы договорились, то давайте начнем работать.
Некоторое время они деловито обсуждали вопросы, ответы на которые Лариса собиралась формулировать сама, без помощи Павлова.
— Давайте уточним несколько моментов. Вы ссылаетесь на проведенный американцами опрос советских граждан в конце семидесятых годов. Что это был за опрос, какова была выборка респондентов? Я хотела бы, чтобы это непременно было в статье.
— Вы думаете, нужно? — засомневался Павлов. — По-моему, это не очень интересно. Давайте не будем это включать.
— Хорошо, — покладисто согласилась журналистка. — Вы критикуете работу Сьюзан Роуз-Эккерман, которая предлагает математическую модель, позволяющую определять вероятность того, будут ли чиновники при той или иной иерархической структуре брать взятки. Чем вас не устроила эта модель и чем отличается от нее ваша концепция?
— Да что вы, Лариса, неужели вы собираетесь терзать читателей этими тонкостями? Зачем им математика? Они дочитают до этого места, и им станет скучно. Не надо портить материал, — убедительно уговаривал Павлов.
— Как скажете. Это ведь ваше интервью.
Лариса, казалось, ничуть не обижается.
— Вы пишете, что пользуетесь классическим определением коррупции, которое сформулировал Наг. Вы сами перевели с английского формулировку или пользовались опубликованным русским переводом?
— Я где-то прочитал определение. Сейчас уже запамятовал. У вас еще много вопросов?
— Много, — вполне серьезно ответила Лебедева. — Но я боюсь вам надоесть, и вы в отместку оставите меня без ужина. Мне бы не хотелось остаться голодной.
Когда официант принес кофе, Лариса посмотрела на часы.
— В моем распоряжении ровно тридцать минут.
— А что будет через тридцать минут? Пробьют часы, и вы превратитесь из принцессы в Золушку? — пошутил Александр Евгеньевич.
Брови Ларисы приподнялись, губы изогнулись в легкой улыбке, но глаза ее не улыбались. Они были серьезными и странно неподвижными. «Будто спрятанный в лесу капкан, — подумал Павлов. — Неподвижно стоит и ждет, когда в него попадется дичь. Опасная, чертовка».
— Через полчаса меня будет ждать муж с машиной. Вы же не думаете, что я вечером поеду одна в общественном транспорте.
— Я бы проводил вас. Это доставило бы мне удовольствие.
— Пешком? Или на такси? — Лариса тихо рассмеялась своим хрипловатым смехом. — Не усложняйте, Александр Евгеньевич. Муж сейчас у родителей, на Бронной. Через полчаса он встретит меня возле «Макдоналдса», и все будет прекрасно. Если мы пойдем теперь же, то можем не спеша прогуляться.
Они медленно шли по бульвару от Арбата до Тверской. Женщина чувствовала горьковатый запах туалетной воды, которой пользовался ее спутник. Ей нравилось слушать его тихий напряженный голос, его недосказанные многозначительные фразы, нравилось ощущать прикосновения его руки к своему обнаженному плечу, как бы случайные, но исполненные страсти. Ей нравилось чувствовать, что она желанна. Но ей не нравился сам Павлов.
Не доходя до «Макдоналдса», Лариса остановилась.
— Меня уже ждут. Дальше я пойду одна. Я вам позвоню.
Она на мгновение приблизилась к Павлову, ровно настолько, чтобы коснуться его грудью и дать ему почувствовать сладкий запах своих духов. Потом порывисто повернулась и почти бегом направилась к серебристому «Вольво», припаркованному на углу Тверской.
Машина была другой, но водитель — тот же. Захлопывая дверь, женщина восхищенно сказала:
— Роскошная тачка.
— Я же все-таки работник МИДа, — улыбнулся мужчина за рулем. — Сказала бы, что я слесарь, я бы на «Москвиче» прикатил.
Женщина расхохоталась.
— Димка, ты — прелесть. Поехали скорее домой, глаза болят — сил нет терпеть. Как будто песку насыпали. Ты не забыл, что сегодня ночуешь со мной?
— Как же, забудешь, — шутливо проворчал Дима. — Не каждому такое счастье выпадает — провести ночь с самой Каменской.
Они вошли в квартиру Гордеева-младшего, где на всякий случай должны были изображать семейную пару. Прямо от порога Настя бросилась в кресло и вытянула ноги.
— Господи, как же все болит! — простонала она. — Муки адские. По-моему, босоножки с кожей срослись. Эй! — позвала она. — Муж ты или не муж? Помоги больной жене.
Захаров опустился перед ней на колени и начал осторожно снимать с Насти обувь.
— У тебя ноги красивые, — сказал он, проводя рукой вверх от лодыжки до колена.
— Только сейчас заметил? — насмешливо спросила Настя.
— Ты же в джинсах все время, как тут заметишь.
— Подай мне, пожалуйста, вон ту коробочку, — попросила она.
Отвинтив крышки с двух пластмассовых емкостей с физраствором, Настя быстро и умело вынула из глаз контактные линзы, сделавшие ее светлые глаза шоколадно-коричневыми. Проделав эту операцию, она облегченно вздохнула.
— Теперь можно жить. Ты так и будешь сидеть на полу?
— Буду. Отсюда смотреть удобнее.
Настя откинулась в кресле, закрыла глаза, отдыхая.
— И что же ты видишь со своего удобного места? — спросила она, не открывая глаз.
— Что ты очень красивая.
— Не выдумывай. Это все грим. Сейчас я соберусь с силами, пойду в ванную, смою с себя этот маскарад, сниму парадные тряпки и опять превращусь в серую мышку.
Настя говорила медленно, лениво, едва шевеля губами. Целый день в образе темпераментной энергичной журналистки дался ей нелегко.
— Павлов, наверное, умирал от желания?
— Умирал, — равнодушно подтвердила Настя.
— А ты? Тебя это не будоражит?
— Нет. Если бы это был не Павлов, тогда — может быть.
— А я?
— Что — ты?
Дима осторожно поцеловал ее колено. Настя не шевельнулась.
— Ты очень красивая.
— Ты уже говорил. У меня с памятью все в порядке.
— И еще раз повторю.
— Зачем?
— Чтобы ты это запомнила.
— Я запомнила.
— Но не поверила?
— Нет.
— А почему именно этот типаж ты выбрала? Павлов любит рыжих?
— Не знаю. — Настя чуть заметно шевельнула плечом. — Просто увидела такую женщину на улице, она мне понравилась. Срисовала.
— А кого еще ты можешь изобразить?
— Кого угодно. Много лет тренируюсь. У меня хобби такое — менять внешность. Мама часто за границей бывала, привозила всякие игрушки.
— Какие игрушки?
— Ну, грим, краски для волос, линзы всех цветов. Остальное я сама придумывала. Училась менять голос, жесты, походку. Очень хорошо отвлекает.
— От чего отвлекает?
— От мыслей о бренности существования. — Она усмехнулась. — Так что если меня выгонят из милиции, без работы не останусь. Пойду на киностудию фильмы озвучивать.
Дима подвинулся ближе, положил голову ей на колени.
— Если ты все это умеешь, то почему не пользуешься?
Настя лениво подняла руку, безвольно свисавшую с подлокотника кресла, запустила пальцы в его волосы.
— Зачем своих обманывать? Какая есть — такая есть.
— Мужики по тебе сохли бы.
— Мне неинтересно.
— Почему? Нормальной женщине это должно быть интересно.
— Я — не нормальная женщина. Я вообще не женщина. Я — компьютер на двух ногах. И потом, они все равно увидели бы меня после ванны. И вся любовь тут же кончилась бы.
— Не наговаривай на себя. Ты — нормальная молодая красивая женщина. Только в тебе огня нет.
— Огня нет, — согласилась Настя.
— Может, ты не хочешь его зажигать?
— Может, не хочу. Перестань меня уговаривать. Я очень устала. У меня сил нет дойти до душа, а ты мне рассказываешь про высокую страсть. Ну нет ее во мне, что я могу поделать?
— Хочешь, я тебе помогу?
— В чем? — Настя открыла глаза, внимательно посмотрела на Захарова.
— До душа дойти. Раз в тебе нет высокой страсти, тебя это не должно смущать.
— Помоги. — Она опять расслабленно прикрыла глаза.
Дима включил в ванной воду, налил в нее пенящийся «Бадузан», вернулся в комнату. Не поднимая Настю с кресла, осторожно снял с нее мини-юбку, потом аккуратно, стараясь не касаться тела руками, стянул бирюзовую майку на бретельках.
— А грудь-то! — Он укоризненно покачал головой. — Это надо совсем себя не любить, чтобы такую красоту прятать.
— А я и не люблю.
Настя по-прежнему не открывала глаз.
— А что ты любишь?
— Задачки решать.
Он легко подхватил Настю на руки, отнес в ванную и осторожно опустил в воду. В горячей воде она быстро приходила в себя, бледные щеки порозовели. Дима уселся на край ванны, продолжая с любопытством рассматривать Настино умытое лицо.
— Сколько раз тебя Павлов видел в натуральном виде?
— Два.
— И ты не боялась, что он тебя узнает? Рисковая ты девушка.
— Никакого риска. Меня почти невозможно запомнить. Я — никакая. Вот ты столько лет меня знаешь, а описать словами не сможешь. Во мне нет ни одной яркой черты.
— Кто тебе сказал, что ты — никакая? Сама придумала?
— Отчим. Это случайно вышло. Мне тогда пятнадцать лет было. Он по телефону разговаривал, не думал, что я слышу. Кого-то распекал, что слишком заметного парня куда-то послали. Он тогда еще в розыске работал. И говорит: «Он должен быть таким, как моя Аська. Никаким. Сто раз мимо пройдешь и не запомнишь». Я, естественно, в слезы. Он понял, что я слышала, утешать начал. Вот тогда-то он мне и сказал: «У тебя лицо как чистый лист бумаги. На нем что угодно можно нарисовать. И красоту, и уродство. Это редчайший дар природы, им надо уметь пользоваться». Кроме того, Димуля, мы ведь не черты лица запоминаем, а масть, мимику, моторику, голос, манеры. А это все легко меняется, было бы желание. Так что, повторяю, риска не было ни малейшего.