Кирилл достал платок и, приобняв Ингу, вытер ей слезы.
– К чему я это все. Никогда не надо думать и предполагать про то, какая жизнь без детей. Дети у женщины должны быть, так природой предначертано. Это не надо ставить во главу угла, но про это не надо забывать и к этому нужно идти. Завтра я тебе покажу нашу лабораторию. Мы там занимаемся ЭКО. Слышала про такое?
– Да, конечно, только я этого для себя не хочу.
– Почему?
Инга слегка напряглась, у женщины тут же высохли слезы.
– Ты только не подумай, что я тебя тут на что-то уговаривать собираюсь. Ни в коем случае. Мне просто интересен другой взгляд. Только давай сегодня не будем про это, хорошо? Мне очень хочется, чтобы ты просто отдохнула, подышала морским воздухом, вкусно поела. Договорились?
Инга улыбнулась в ответ. Михалыч уже сервировал стол тяжелой фаянсовой посудой коричневого цвета. Не сказать, что красивой, скорее, наоборот, немного побитой, немного почерневшей, но от этого еда казалась еще более аппетитной.
– Все сегодняшнее, утренний улов. Все свежайшее. Кушайте, кушайте.
Инге было невероятно тепло и от этого ласкового «кушайте», и от странного доктора, как он сам подчеркивал, акушера-гинеколога, который опять вселяет в нее надежду, но говорит об этом так спокойно-буднично, совершенно по-другому расставляя акценты. А еще она поняла, что рядом сидит сильный красивый мужчина, который забирает сейчас всю ее боль, предлагает крепкую ладонь, на которую хочется опереться. Вложить в нее свою маленькую ладошку и уже больше никуда отсюда не уходить. О чем это она? В Москве ее ждет муж, у Кольцова нормальная счастливая семья. Она просто пациентка для него. Или все-таки нет? И в этот момент ей ужасно захотелось, чтобы было «все-таки нет». Она видела взгляд мужчины, это не был взгляд доктора. Это был взгляд чувственный и многообещающий. Ищущий ответного чувства. Инга готова была ответить.
А Кирилла действительно вдруг захватило чувство невероятной нежности к этой женщине. Он так хорошо понимал ее состояние, как будто это был его ребенок, его жена. Или его судьба? Редко, когда так начинаешь чувствовать человека. Не просто читаешь его, а испытываешь те же самые эмоции, те же страхи, те же страдания. Он не зря вспомнил ту немецкую медсестру-кармелитку. Статья, которая попалась ему на глаза, была просто прочитана, он не очень глубоко проникся, и вдруг он так явно понял, о чем шла речь. «Задача каждого человека – прийти к самому себе». В работе он себя нашел. А вот в личной жизни?
Майка всегда была для него не то чтобы закрытой книгой, а книгой, которую читать неинтересно. Это была его жена, его семья, но не интересная для него литература. А вот Инга – интересная. Как хочется вместе с ней по жизни читать эту книгу, идти вперед, взявшись за руки. Кирилл смотрел в усталые глаза сидящей перед ним женщины и находил в них те же самые мысли и некоторый восторг от той химии, которая их окутывала.
В углу, рядом с барной стойкой, заиграла гитара. Музыка объединяет, добавляет чувства и романтики. Эти двое даже не сразу заметили молодого гитариста. Да он и не очень обращал на себя внимание. Так, что-то наигрывал, перебирал струны, периодически откладывал гитару в сторону, отпивал пиво из высокой кружки, что-то обсуждал с Михалычем, негромко смеялся, а потом опять играл, проникая в самую душу, еще больше укрепляя тех двоих в их неясных помыслах.
Они договорились, что Инга сама придет к нему в лабораторию к пяти часам. С утра женщина наконец-то отправилась гулять по городу. Она давно хотела побывать в Феодосии. И дело было даже не в море и климате и не в многочисленных архитектурных памятниках, коих было в городе достаточно. Все-таки – такая история! И Глеб как раз намеревался посетить и Генуэзскую крепость, и Башню святого Константина, конечно же, музей Айвазовского. А вот Ингу интересовал Грин. Грин и Цветаева. Она никак не могла решить, с какого музея начать, с музея Александра Грина или сестер Цветаевых? Решила все же с Грина. Спасибо сестрам Цветаевым. «В любимой Грином Феодосии, в доме, где он жил, открыт волшебный музей… Музей парусников и шхун, где из угла выступает нос корабля, где живут морские фонари, канаты и подзорные трубы, унося с собой посетителей в карту Гринландии с новыми мысами и проливами, с городами Гель-Гью, Лисс, Зурбаган…» (Анастасия Цветаева). Как же после таких строк не загореться идеей скорее идти в музей! Ну и, конечно же, не хотелось разрушать тот романтичный настрой, который окутал ее вчера.
Увидев бригантину на Доме-музее Грина, сразу поняла, что решение было верным. «Я поселился в квартире правого углового дома улицы Амилего, одной из красивейших улиц Лисса. Дом стоял в нижнем конце улицы… за доком, – место корабельного хлама и тишины, нарушаемой, не слишком назойливо, смягченным, по расстоянию, зыком портового дня» («Бегущая по волнам»). Наверное, все же Александр Грин рассказывал здесь о себе, о квартире, где он поселился в сентябре 1924 года и прожил несколько лет, где были написаны лучшие его книги.
Романтик, творец с непростой судьбой, непонятый, неоцененный, в какой-то момент просто голодавший. Музей, созданный с любовью и с глубоким смыслом, рассказывающий о писателе и человеке, о судьбе и творчестве. Все мы родом из детства. А можно сказать, из книг детства. Что вы читали в детстве? Какие книжки любили? Может быть, именно здесь заложены первые кирпичики характера и судьбы. Для Грина первой книжкой стало «Путешествие Гулливера». Наверное, это и определило что-то в дальнейшем. Инга ходила по залам, рассматривала шхуны и паруса и погружалась в сказочный мир грез, где все желания исполняются. Главное – очень верить. И в голове крутились слова, которые знала наизусть с юности: «Не знаю, сколько пройдет лет, но однажды настанет день, когда расцветет одна сказка, памятная надолго. Однажды утром в морской дали под солнцем сверкнет алый парус. Сияющая громада алых парусов белого корабля двинется, рассекая волны, прямо к тебе. Тихо будет плыть этот чудесный корабль, без криков и выстрелов; на берегу много соберется народу, удивляясь и ахая: и ты будешь стоять там. Корабль подойдет величественно к самому берегу под звуки прекрасной музыки; нарядная, в коврах, в золоте и цветах, поплывет от него быстрая лодка. Он посадит тебя в лодку, привезет на корабль, и ты уедешь навсегда в блистательную страну, где всходит солнце и где звезды спустятся с неба, чтобы поздравить тебя с приездом».
Все утро Инга провела в музее Грина, а после обеда поехала на автобусе на другой конец города.
Какой же приятный городок Феодосия; город, наполненный запахом моря и можжевельника. Стройные кипарисы, белые колонны и улыбающиеся люди, все сплошь одетые в светлое. А еще семьи. Постоянно она видела компании папа-мама-ребятишки. Один за руку с мамой, второй на плечах у папы. И первый раз за долгое время эти картинки вызывали у нее радость, хотелось улыбаться вместе с этими дружными семьями.
Женщина не отдавала себе отчета в том, что произошло вчера. Она не хотела спугнуть ощущение счастья, новизны и не хотела выкидывать его из своего «я». Пусть оно продлится подольше – вот все, о чем думалось.
Лаборатория, которую возглавлял Кирилл, находилась на пятом этаже административного здания. На кнопке лифта был приклеен указатель – «Ромашка». Надо же, ромашка. Откуда такое название?
Лаборатория «Ромашка» занимала пол- этажа. Инга позвонила в звоночек, ей открыла приятная девушка в белом халате.
– Моя фамилия Соколова. Я к Кольцову.
– Кирилл Евгеньевич предупреждал. Он немного задерживается. Присядьте вот здесь. Посмотрите журналы. Хотите, я вам чай сделаю?
– Нет, спасибо.
– Давайте сделаю. Кирилл Евгеньевич обязательно просил вас чаем напоить. У нас хороший, липовый.
– Ну, давайте, – Инга осмотрелась по сторонам.
Симпатично и совсем даже не провинциально. Крашеные обои приятного желтого цвета. Широкие потолочные плинтуса голубого цвета с оранжевым орнаментом. Такие же голубые диванчики перемежались стеклянными круглыми журнальными столиками. На столиках, естественно, журналы про детей, для будущих мам. Народу в зале не было. Инга была одна.
Девушка с ресепшен принесла чай. И кружка тоже была синей, с оранжевой каемкой. Печенье, сахар. Ну надо же.
– Пейте, у нас вкусный чай. Сейчас затишье, лето, с сентября опять очереди пойдут.
– А что, прямо очереди?
– Конечно, наш центр в городе один. Надежда для людей.
– И многим помогаете?
– Двадцать пять процентов. Это очень высокий результат.
– А как же те семьдесят пять?
– Есть такое дело. Но, во-первых, нужно думать про двадцать пять, это обязательно. И потом, мы же лечить начинаем те пары, где уже нет других вариантов. Так что или ничего, или все-таки есть шанс. Мне кажется, если хоть один процент есть, нужно пробовать.
Девушка улыбнулась. Инга отметила про себя: хорошо так, открыто, без жалости, без снисхождения. И это не была дежурная уловка, безразличная.
– А вы у нас ЭКО будете делать?
– Нет, я на экскурсию. Я москвичка.
– Значит, у вас все в порядке, ну и слава богу.
– Да нет, у меня как раз не все в порядке. Но я всегда была против ЭКО.
– Почему? – девушка села на соседний диванчик.
– Как-то это против Бога.
– А вы верующая?
– Да нет, конечно, нет; просто мне кажется, что мы внедряемся во что-то, а можно ли? Все же, что ни случается, от Бога. А здесь мы ломаем карму, что ли.
– Неправильно вы говорите, – девушка возражала спокойно, но твердо. – Если вас послушать, то и операции делать не нужно?
– Нет-нет, конечно. Но все же здесь другое, согласитесь?
– Соглашусь, – поддержала девушка, – конечно, мы даем жизнь. Но эта жизнь в женщине есть изначально, мы помогаем ей выйти наружу, что же тут плохого. А про веру. Знаете, у меня дядя – священник. Да, так бывает. Папин брат пошел вот по такой линии, выбрал для себя другой путь. Их папа, коммунист, мой дед, сначала даже перестал с сыном общаться. Сейчас уже все нормально, но видимся мы, правда, редко. Как-то у нас с дядей зашел разговор на эту тему. Причем я сама задала вопрос: почему священнослужители против детей из пробирки? Так оказалось, на это есть реальное объяснение. Они считают, что бесплодие дано женщине как наказание за ее грех, за аборты. То есть если бесплодие идет просто от болезни, то и ладно, они не против.