После полудня число летающих объектов значительно увеличилось. В течение двух-трех часов я привык к экстраординарному явлению, оно превратилось для меня в нечто типичное. Мне доводилось много раз в жизни наблюдать подобное, например, с автомобилями или самолетами. Сначала новое явление вызывает изумление и кажется уникальным, а потом мимо проносятся сверкающие легионы этих новинок. Лошадьми, конечно, уже никого не удивишь. И вообще мы живем по законам серийности и привычности.
Дзаппарони явно уже придумал, как развить эти аппараты, и поставит на поток, как только это позволят его заводы. Между тем не похоже, чтобы речь шла об очередном товаре, которые, среди прочих сюрпризов, появляются ежегодно в каталогах продаваемой продукции. Может быть, когда-нибудь потом, позже. Но сейчас это должно быть закрытое замкнутое производство. Я убедился в этом, когда пчелиная возня увеличилась, как в сезон роения, как усиливается автомобильное движение в час пик, и стала распространяться в другие части парка.
С точки зрения организации толкований может быть несколько. Трудно себе представить, чтобы была одна центральная электростанция. Это не в стиле Дзаппарони. Для него ранг аппарата зависит от его самостоятельности. Всемирный успех Дзаппарони основан на том, что у него в доме, в саду, в любом закоулке выстроен закрытый цикл производства. Он объявил войну проводам, линиям электропередачи, трубам, рельсам, подключениям, арматуре, всему этому уродливому промышленному стилю XIX века.
Скорее, речь идет о распределительных подстанциях, лабораториях, аккумуляторах и заправках, куда поставляются и где принимаются разные виды топлива и сырья, как здесь, в ульях, только на эти заправки пчелы поставляют не нектар, а энергоносители, я же видел, как эти стеклянные творения транспортируют сырье.
Воздух монотонно равномерно звенел, звон этот не убаюкивал, но гипнотически приковывал внимание. Пришлось напрячься, чтобы отделить реальность от мечты, чтобы не поддаться видениям, навеянным Дзаппарони.
Как я уже сказал, я заметил среди стеклянных пчел несколько разных моделей. В какой-то момент в этом месиве появились новые аппараты самых разнообразных размеров, форм и цветов и явно ни малейшего отношения не имели к пчелам и пчеловодству. Этих новеньких я уже никак не мог истолковать, не поспевал я с толкованиями. С таким же чувством мы рассматриваем коралловый риф: узнаем рыбок, крабов, медуз, пока из глубины ни являются неведомые пугающие создания. Так человек из прошлого века оказывается на большом перекрестке. После некоторого изумления он догадается, что автомобили – это новый вид экипажей. Но конструкции в манере фантазий Калло[25] его поразят.
15
Не успел я попасть во владения Дзаппарони, как уже задумал усовершенствовать его изобретения. Таков дух времени. Образ еще только проступал передо мной неясным контуром, а я уже, как одержимый, сосредотачивался на нем одном. Такова наша эпоха – мы выстраиваем иерархию, кто умеет обращаться с техникой, тот продвигается вверх.
Что за новые аппараты замешались в пчелиный рой? Опять то же самое: едва только я уловил, что появилась новая техника, как она тут же превратилась в собственную противоположность. Стеклянный рой запестрел яркими индивидуумами, как стеклянные бусы – цветными фарфоровыми бусинами. Цветные шныряли быстрее стеклянных, как карета «Скорой помощи», полиция или пожарная машина в общем потоке автомобилей. Иные кружили вверху над общим потоком. Они были довольно крупные, но истинный масштаб я определить не мог. Особенно меня занимали серые аппараты, которые летали вокруг ульев и над самой землей. Один из них казался высеченным из матового рога или дымчатого кварца. Он медленно кружил низко над самой травой, почти задевая тигровые лилии, по временам неподвижно зависая в воздухе. Так парят самолеты-наблюдатели, которые следят за танками, когда те распределяются по местности. Может, здесь наблюдательный пункт или командный штаб? Я не спускал глаз с этого дымчато-серого и старался понять, сообщаются ли каким-то образом его движения с движениями и изменениями всей массы приборов.
Определить что-либо было трудно, поскольку объект наблюдения находился за пределами обычного опыта, и сознание пока еще не определило для него свою норму. Нет опыта – нет меры. Когда я вижу всадника, слона, «Фольксваген», не важно, на каком расстоянии, я знаю их параметры. Но здесь банальный здравый смысл не работал.
В таких случаях мы обычно используем опыт, обращаясь за советом к уже привычному и проверенному. Так что я, как только это дымчатое нечто придвигалось ближе ко мне, пытался вычислить его размеры, сравнивая его с уже знакомыми мне предметами. Это было теперь нетрудно, потому что это серое уже несколько минут болталось между мной и ближайшим болотцем. Пока я провожал глазами кварцевую штуку, медленно поворачивая голову, едва не уснул. Даже не могу сказать, действительно ли с аппаратами происходили изменения, или мне примерещилось. Я видел, как аппараты меняют цвет, как оптический сигнал, сначала белеют, а потом вспыхивают кроваво-красным. Потом, как рожки у улитки, у них появились какие-то черные наросты.
При этом я не забывал вычислять величину аппарата, пока дымчатый в своем маятникообразном движении на несколько секунд завис над болотцем. Куда девался весь рой автоматов? Или я их просто не замечаю, потому что прикован взглядом к одному-единственному? В саду вдруг стало совсем тихо, как бывает во сне.
Шлифованный кусок кварца величиной с утиное яйцо – к такому выводу я пришел, сравнив дымчатого с початком камыша, к которому тот почти пришвартовался. Эти камышовые початки я хорошо знал с детства. Мы их называли «щетками для мытья цилиндров» и изгваздали болотным илом не один костюмчик, пытаясь сорвать такую щетку. Надо выждать, когда болото замерзнет, но и тогда приближаться к зарослям камыша опасно, потому что лед там тонкий и полно полыней.
Идеальным сравнительным образцом был комар, украшавший лист росянки, как резная миниатюра. Росянка мне тоже уже сто лет знакома. Мы выкапывали ее во время наших рейдов по болотам и сажали в террариумы. Ботаники зовут росянку «плотоядным растением» – маленькая хрупкая травка с таким брутальным определением невольно вызывала уважение. Когда дымчатая кварцевая штука, качаясь, как маятник, снизилась почти к самому краю болотца и оказалась совсем рядом с листьями росянки, я увидел, что она действительно гораздо крупнее пчел.
Напряженное монотонное наблюдение чревато видениями. Это знает всякий, кому доводилось долго выслеживать глазами цель среди снегов, в пустыне или в конце бесконечной, прямой, как шнурок, улицы. Мы начинаем видеть сны, зрительные образы приобретают власть над нами.
Росянка – хищное плотоядное растение-каннибал. С чего я так подумал? Мне показалось, что я увидел эти красноватые листья с клейкими цепкими усиками, как будто увеличенными до гигантских размеров. И садовник как будто швырял им корм.
Я протер глаза. Что за бред мерещится мне в этом саду, где крошечное становится огромным? Одновременно я услышал внутри себя сигнал, как будто сработал будильник, как сирена автомобиля, что несется с нечеловеческой скоростью. Я, должно быть, узрел что-то недозволенное, позорное, что меня так напугало.
Дурное место. Я в замешательстве вскочил со стула, первый раз с тех пор, как сел, и оглядел болото. Дымчатый подлетел ближе, застыл в воздухе и направил на меня свои выпущенные щупальца. Я не смотрел на него. Меня захватило другое зрелище, на которое этот прибор и навел мой взгляд, как легавая наводит охотника на куропаток.
Росянка была по-прежнему крошечной. Комар уже превратился в ее обед. Но рядом с кустиком росянки в воде лежал красный предмет непристойного вида. Я направил на него бинокль. На этот раз я совершенно проснулся, никакого обмана зрения быть не могло.
Болотце было коричневой мшистой лужицей, поросшей по краю камышом и, как мозаикой, покрытой листьями водяных растений. На одном из этих листьев и валялось это скабрезное нечто, его было очень ясно видно. Я еще раз проверил, ошибки быть не могло: это было человеческое ухо.
Я не заблуждался: отрезанное человеческое ухо. Я был в здравом уме и мыслил совершенно ясно. Я не пил вина, не принимал наркотиков, даже не курил. По причине пустых карманов я давно уже вел исключительно трезвый образ жизни. И внезапными видениями или галлюцинациями, подобно Каретти, не страдал.
Я стал медленно исследовать болото и с возрастающим ужасом обнаружил, что оно усеяно отрезанными ушами! Я различил большие и маленькие, хрупкие и грубые, и все были отсечены острым инструментом.
Одни лежали на листьях водяных растений, как и то, что я обнаружил первым. Другие были наполовину прикрыты листьями, некоторые нечетко мерцали сквозь коричневую болотную воду.
Меня затошнило, как от приступа морской болезни или как будто я обнаружил стоянку каннибалов. Какая провокация, какой бесстыдный вызов! Да тут черт знает что творится. Возня аппаратов, на которой я так был сосредоточен, как будто исчезла, я ее больше не воспринимал. Может быть, это все вообще был мираж.
Одновременно меня охватил ужас близкой опасности. Колени у меня подломились, и я рухнул в кресло. Не в этом ли кресле сидел и мой предшественник, прежде чем бесследно исчез? Не его ли уши валяются там в болоте? У меня зашевелились волосы на голове. Тут уже не устройство на работу, тут речь о жизни и смерти. Если я выйду из этого сада живым, можно считать, что мне повезло.
Надо сообразить, что теперь делать.
16
Вообще-то мне следовало бы насторожиться с самого начала, как только я начал восхищаться творениями Дзаппарони. Ничего хорошего они не предвещали. Как я мог быть таким легкомысленным, я, такой опытный! Но что тут проку от опыта?
Брутальное зрелище отрезанных ушей меня ошеломило. Но в таком месте это явление, судя по всему, почти обычное. Разве это не логичное последствие технического перфекционизма и дурмана? Не этим ли все заканчивается? Какая еще эпоха мировой истории, если не наша, так богата расчлененными телами и отсеченными кусками плоти? Люди бесконечно воюют от начала времен, но я не могу вспомнить, чтобы в какой-нибудь «Илиаде» теряли руки или ноги. В мифах расчленителями назначаются чудовища, изверги вроде Тантала или Прокруста.