– Хорошо, благодари. Только поскорее. Сам видишь, корзина у меня тяжелая…
– Я мог бы услужить тебе.
Салих недоверчиво осмотрел своего назойливого спутника с головы до ног. Неужели венуты все-таки выследили его? Слишком уж быстро! Впрочем, надо отдать должное и самому Салиху: он не слишком усердствовал, заметая следы и скрываясь от возможных мстителей за совершенное в горах "святотатство".
Но паренек, во всяком случае, не был похож на степняка. И губы у него дрожат по-настоящему. Вишь, перепугался!.. И поделом. Боишься – не воруй.
– Я не нуждаюсь ни в чьих услугах, вор, – сказал Салих холодно. – Для чего ты поджидал меня? Думал наняться ко мне на работу? Ведь не ради же благодарности ты потратил столько времени, да еще подвергаясь опасности быть узнанным тем толстосумом, которого ты так нелепо пытался обокрасть!
– Ты прав, господин, – смиренно согласился парень. – Я действительно подумал… Ведь я не вор, поверь мне. Будь я вором, разве пришлось бы мне удирать по всему рынку, точно зайцу от собак! Должен признаться тебе: я – косорукий болван, не обученный никакому ремеслу. Гожусь, наверное, только в слуги: что-нибудь подать, доставить письмо, донести тяжелый груз. Да, еще я умею обращаться с лошадьми.
– Из всего этого я делаю неутешительный вывод, сынок: ты вырос в достатке, а теперь разорился, лишился и денег, и родителей, которые о тебе заботились столь самоотверженно, что не научили даже сопли вытирать как следует, – и вот теперь благородный отпрыск разоренного семейства пытается прокормиться самостоятельно…
Салих сам не ожидал от себя подобного яда. Теперь мальчишка, наверное, обидится и уйдет.
Но, видать, судьба прижала его по-настоящему. Паренек проглотил и это оскорбление. Только сглотнул судорожно и опустил голову.
– Во всем ты прав, господин. Не знаю, почему ты так терпелив со мной… Думаю, я вполне заслужил подобной участи.
– А, так ты проиграл отцовское наследство в кости или на скачках? Туда тебе и дорога. – Салих сам не знал, почему так злился на этого недотепу. Может быть, потому, что тот вызывал у него жалость. А Салих не доверял этому чувству.
– Все куда хуже, чем ты подумал, господин… – сказал парень и остановился. Явно ожидал, что сейчас Салих начнет любопытствовать: почему да как. Завяжется разговор, слово зацепится за слово, а там, глядишь, и впрямь избавитель и благодетель предложит ему хорошую работу…
Не дождешься, юнец. Не на такого нарвался.
– Ладно, мне недосуг, – резко оборвал Салих. – Прощай.
И двинулся по улице.
Паренек, помедлив, побежал следом.
– Господин!
Салих снова остановился.
– Что тебе еще?
– Дай мне… немного денег.
– Я могу надавать тебе по шее, – предложил Салих вполне дружеским тоном. – Могу подать парочку советов. Вот один из них: держись от меня подальше. Ясно тебе?
Но даже и теперь назойливый базарный знакомец не отставал.
– Прошу тебя… Моя мать – она голодна…
– Какое мне дело до твоей матери, щенок! – разозлился наконец Салих.
И тут случилось нечто из ряда вон выходящее. Парень упал на колени, закрыл лицо руками и заплакал.
Салих поставил корзину на землю. Трясущимися пальцами вытащил из кошелька монету. Стиснул ее в ладони, едва сдерживаясь, чтобы не запустить плачущему пареньку в лоб. Наконец пересилил себя и сказал:
– Перестань. Утри нос и глаза. Донесешь мне корзину – получишь пару медяков.
Парень проворно вскочил. Все еще шмыгая носом, схватил корзину. Быстрым шагом двинулся вперед. Салих едва поспевал за ним.
– Не беги, не беги, – заворчал он в спину своему носильщику. Совсем как настоящий хозяин, вечно недовольный работниками. – Куда торопишься? Не с краденым идешь.
– Прости. – Паренек сбавил шаг. – Я так обрадовался! Забыл, что не всем семнадцать лет…
Вот так, получи, "господин Салих"! И то правда – не всем семнадцать лет. Кое-кому и поболе… Этот сопляк тебя за старика держит, "господин"…
– Как тебя звать, резвый скакунок? – спросил Салих. И тотчас добавил, по возможности презрительно (разозлился на намек насчет возраста): – Это так, на всякий случай. Чтобы знать, кого разыскивать, если ты сбежишь с моей корзиной или сопрешь из нее что-нибудь ненароком.
Неплохой ответный удар. Паренек даже вздрогнул.
– Я не вор, господин, – повторил он в который раз. Коснулся ладонью груди: – Клянусь тебе, я не вор…
– Я спрашивал не о том, вор ли ты, – фыркнул Салих. – Я хотел услышать твое имя.
Юноша обернулся и приостановился – не называть же свое имя вот так, на ходу. Впрочем, ради заработка он был готов на любое унижение.
– Моя мать дала мне имя Мэзарро… – начал он и тотчас запнулся: – Что с тобой, господин?
Было, от чего удивиться. Салих, только что такой уверенный в себе, насмешливый и высокомерный, внезапно побелел, как стена. Даже губы посинели. На бледном лице вспыхнули глаза – сейчас они казались огромными и почти черными.
– Что?.. – вырвалось у него. – Что ты сказал?
Юноша недоумевающе уставился на своего работодателя.
– Я назвал свое имя… – пробормотал он. – Мэзарро…
– Мэзарро. – Салих с трудом перевел дыхание. – Так, этого только не хватало. Мэзарро. Скажи-ка мне, Мэзарро, жив ли твой отец?
– Мой почтенный отец скончался два года назад. Разорение довершило разрушительную работу болезни, от которой он страдал много лет – да примут Боги его душу!
– Да сожрут его душу демоны преисподней, – прошептал Салих. – Если это, конечно, ОН. А чем он занимался, твой ПОЧТЕННЫЙ отец?
– Я не вполне понимаю…
– Ты не должен ничего понимать! – закричал Салих. – Ты должен отвечать на мои вопросы, ты, жалкий кусок дерьма!
– Он… он торговал шелком… – пролепетал юноша, невольно попятившись от Салиха.
– Так. Торговец шелком… Как зовут твою мать, Мэзарро?
– Она отзывается на имя Фадарат.
Салих прислонился к стене большого каменного дома, возле которого они остановились. Сердце у него стучало где-то в горле, грозя выскочить наружу. В висках гремело так, словно семьдесят семь плешивых кузнецов, о которых рассказывала Алаха, разместили там свою наковальню. В глазах стремительно темнело.
Крепкие руки юноши подхватили его – иначе Салих рухнул бы в пыль.
– Что с тобой, господин? Ты болен!
В молодом голосе – тревога и забота.
Боги, боги!.. Кто из вас смеется сейчас там, в надзвездной обители? Кто смотрит на свою отменную шутку с высот Вечно-Синего Неба?
Мэзарро. Фадарат. Какой болью отзываются в душе эти имена!
Салих услышал свой голос как будто со стороны:
– Почему ты называешь Фадарат "своей матерью"? Она – всего лишь наложница твоего отца!
Мэзарро вздрогнул, как от удара.
– Откуда ты знаешь все это, господин?
Салих не ответил. Почти ослепнув от головокружения, нащупал в корзине кувшин только что купленного кислого вина. Жадно глотнул. С трудом перевел дыхание.
Мэзарро глядел на него тревожно, испуганно.
– Глотни и ты, – сказал Салих, протягивая ему кувшин. – Боги, вот это насмешка… Вот это смех…
Мэзарро взял из его рук кувшин, отпил несколько глотков, закашлялся.
– Откуда ты знаешь мою мать, господин? – повторил юноша. – Прошу тебя, скажи мне все!
– Дай руку, – вместо ответа проговорил Салих, – да помоги подняться. Идем. Я хочу поговорить с тобой обо всем у меня дома.
Ни Алаха, ни Одиерна не вышли его встречать. Впрочем, он и не ожидал ничего иного.
Юноша почтительно пропустил хозяина вперед, вошел следом и огляделся посреди запущенного, но в общем очень уютного дворика.
– Ты живешь здесь один, господин?
– Нет. Если мои друзья захотят, то выйдут к тебе познакомиться. Сам по дому не шарь. Увижу, что выслеживаешь, – убью своими руками, понял?
– Понял…
По растерянному виду Мэзарро Салих догадался: ничего-то парень еще не понял.
Они устроились в тени. Вытащили из корзины остатки вина, фрукты. Мясо Салих прикрыл виноградным листом, чтобы не садились мухи. К вечеру он собирался поджарить его на вертеле, но сейчас было слишком жарко для того, чтобы разводить огонь на кухне.
– Итак, Мэзарро, ты говоришь, что отец твой, торговец шелками, разорился и умер, а мать твоя, которую называют Фадарат, сейчас голодает.
– Именно так обстоят дела, господин. Одним Богам ведомо, что с нами сталось бы, если бы сегодня я не встретил тебя!
– Ты ешь, ешь, – задумчиво сказал Салих. – А твоя мать… вернее, наложница твоего отца, – она ничего не рассказывала тебе о других своих детях?
– Ты, верно, старый друг моего отца… – Тут Мэзарро вспомнил, как яростно проклинал покойного его странный собеседник, и поспешно поправился: – Точнее, старый его враг. Не так ли?
– Возможно. Ну так что рассказывала тебе Фадарат?
– Когда-то у нее был собственный сын, родной… Она до сих пор оплакивает его. Говорит, что все несчастья начались с того дня, когда она потеряла его навсегда.
Салих слушал, мрачнея все больше.
– Она не рассказывала тебе о том, КАК она его потеряла?
– Нет. Просто говорит: потеряла… И плачет.
– И ты оставил ее голодную! – закричал вдруг Салих. – Ты бросил ее одну, а сам пошел шляться по базару! Бездарь! Неудачник! Даже украсть не сумел!
– Но господин… – Юноша встал. – Я же говорил тебе, что ничего не умею… Я искал разных заработков, чтобы прокормить ее и себя. Иногда у меня получалось, чаще – нет…
– Сядь, – хмуро сказал Салих. – Я погорячился. Расскажи мне еще о смерти своего отца. Долго ли он мучился?
– Под конец он потерял всякое самообладание. Просто в голос кричал от боли. Даже просил, чтобы ему дали яд… – Красивое молодое лицо Мэзарро исказилось от муки при этом воспоминании. – А совсем уже умирая, все звал какого-то человека… Все просил, чтобы привели его… Мол, хочет с ним попрощаться… Объяснить ему что-то… Или получить от него какое-то объяснение… Я даже не понял толком, о чем он говорит, – язык у отца уже заплетался…