Ведина обуревало тщеславие. Разумеется, ему хотелось увидеть заметку о себе, написанную одним из самых известных в мире авторов детективных романов. Он не устоял перед искушением.
– Ладно. Но завтра – в последний раз. И мне надо будет уйти пораньше.
Неважно, сколько еще времени он собирается мне уделить, главное – удалось добиться еще одной встречи с ним.
Бертиль Ведин. День третий
Кирения, сентябрь 2013 года
После двух дней общения с Ведином я начал чувствовать симпатию к нему, хотя все еще не был уверен в своей безопасности. Что бы там ни было с его прошлым, он искупил былые проступки, подвергнув себя чему-то вроде домашнего ареста на этом острове. Его жизнь остановилась в восьмидесятых, погребенная в персональных Помпеях, – в окружении почти не существующей страны, в постепенно разрушающемся доме. Все, что у него оставалось, – это воспоминания об эпохе холодной войны, когда он находился в центре событий. И хотя он сражался на стороне будущих победителей, его, героя этой войны, забыли.
Познакомившись с ним, я засомневался в его виновности: мог ли он и вправду быть замешан в убийстве премьер-министра Швеции? Однако, вспомнив ледяной взгляд его голубых глаз, я невольно верил, что все, написанное о Бертиле Ведине в отчете Стига, правда.
Мы опять расположились во внутреннем дворике отеля Dome. На столе лежал мой телефон, записывающий интервью; рядом я поставил цифровую камеру, нацеленную на моего собеседника.
– Принесли заметку Стига Ларссона? – сразу же спросил Бертиль.
– Да, но я подумал, что лучше нам начать с перечня имен, которые я нашел в разных источниках. Возможно, они вам знакомы.
Он не слишком обрадовался, но согласился. Что касается Андерса Ларссона и Эббе Карлссона, то о них мы уже поговорили до этого. К моему удивлению, он отрицал знакомство с парламентским стенографом Бенгтом Хеннингссоном. В нескольких газетах между тем писали о контактах между Ларссоном, Хеннингссоном и Ведином незадолго до убийства.
Зато он знал бо́льшую часть людей из «Контры» и даже был ближневосточным корреспондентом их одноименного журнала на протяжении многих лет. Именно Ведин порекомендовал Федерации шведской промышленности нанять Карла Г. Хольма, главного редактора «Контры». Знал Ведин и имена Ханса фон Хофстена и Йоэля Хаукки, однако не мог с уверенностью сказать, встречался ли с тем или другим.
Я назвал Бернта Карлссона, человека, близкого к Пальме, одного из руководителей Международного образовательного фонда в тот период, когда туда просочился Крейг Уильямсон. Ведин отреагировал весьма любопытным образом. Он сказал, что незнаком с Бернтом Карлссоном, однако считал, что самолет над Локерби взорвали, потому что на борту был Карлссон.
В то время Бернт был комиссаром ООН по Намибии и объявил, что будет преследовать всех, кто разграблял природные ресурсы страны до того, как она обрела независимость. Я слушал как завороженный. Все же я напомнил себе, что передо мной человек, работавший на ряд спецслужб, и нет никаких гарантий, что он со мной откровенен.
За пару недель до авиакатастрофы, по словам Ведина, Бернт Карлссон пригласил к себе на ужин лучших друзей и со слезами признался, что ожидает скорой смерти. Ведин выдавил несколько слезинок, изображая плачущего Карлссона. Это произвело на меня впечатление: агент Ведин мог по своей прихоти заплакать, а значит, был гораздо лучшим актером, чем мне казалось.
Когда мы закончили с именами из составленного мной списка, он сказал:
– Может, теперь посмотрим отчет?
Я понял, что дальше тянуть уже нельзя. Я стал подавать ему листы отчета Стига медленно, один за другим, чтобы он читал их по очереди. Он внимательно прочел первую страницу, затем попросил вторую, и так до конца. На его почти непроницаемом лице я заметил удивление и гордость. Потом он пустился все отрицать.
– Не знаю, что слово «посредник» означает в этом контексте, но на самом деле я во всей этой истории не был ни им, ни кем-либо еще, вообще никем. Меня не просили ни в чем помочь. Ни один человек в мире никогда не обсуждал со мной Пальме или план его убийства. Никто никогда не задавал мне вопроса, который мог бы привести к какой-то помощи с моей стороны, никто никогда не поручал мне ничего такого. Никто на свете. Никто. Просто ничего похожего на все, что тут написано. Ничего, просто… я понимаю, обычно говорят, что нет дыма без огня, но в данном случае ничего подобного. Мне известно, какая у меня репутация – я правый, консерватор, не люблю Пальме и все такое, – но я ничего из этого не делал. Ни в малейшей степени. И никто меня ни о чем не просил. Кто бы его ни убил, они просто ничего обо мне не знали или не доверяли мне. Меня не просили.
Казалось бы, слов «я в этом не замешан» вполне хватило, но он настойчиво повторял одно и то же. Я понимал, что после того как год за годом против Ведина выдвигали то же самое обвинение, ему уже недостаточно простого опровержения. Я больше не задавал ему вопросов про убийство Пальме, проку бы от них не было. Но сразу сдаваться мне не хотелось.
– Кто убил Улофа Пальме?
– Я писал об этом в «Контре», и, полагаю, вы читали мою статью. Как я там и рассказал, я провел собственное расследование и собрал немало важных сведений. Я неоднократно пытался передать их шведским властям – сперва госсекретарю Пьеру Шори, потом полиции. И никто не проявил интереса. Наоборот, они только мешали мне.
– Но почему вы не обратились в СМИ?
– Это слишком серьезно, чтобы впутывать сюда СМИ. Вкратце: убийца – гражданин Турции из организации, которая, как я выяснил, называется Рабочая партия Курдистана. И он совершил это преступление по поручению других людей, в частности, женщины из Восточной Германии, которая побывала тут, на Кипре, хотела повесить всё на меня. Вероятно, в это каким-то образом замешан Андерс Ларссон.
Я спросил обо всем, о чем намеревался, хоть Ведин с первого дня и пытался увильнуть. Похоже, ему не сразу пришло в голову, что он разболтался. Это означало, что я неплохо постарался. Никто, кроме меня, не брал у Ведина интервью в одиннадцать часов длиной.
На следующее утро я вылетел из Ларнаки домой. Я пытался понять, когда Ведин лгал, а когда говорил правду. Я заметил, что он говорит медленнее, когда лжет, как если бы ему нужно было время, чтобы отыскивать в памяти давние выдумки – например, собственную версию убийства Пальме.
Посылка
Стокгольм, сентябрь 2013 года
Перед моим порогом лежала пачка рекламных листовок и счетов, поверх которой я нашел пухлый конверт без имени отправителя и с пражским штемпелем. В нем оказалась флешка, и я поспешил сунуть ее в компьютер.
В появившемся диалоговом окне запрашивался пароль. Я глянул в конверт: ничего. Кто мог его прислать? Прага. Лида Комаркова, друг Якоба Теделина по «Фейсбуку».
Мы встретились с ней в Праге несколько месяцев назад, и я выяснил, что с Теделином ее связывал интерес к иудаизму. Эта молодая женщина с татуировками не походила на красавицу, чье фото она разместила на своей странице. Но тоже была очень привлекательна – с короткими крашеными рыжими волосами и обезоруживающей улыбкой. Мы договорились тогда, что она поговорит в «Фейсбуке» с Теделином и спросит его об Альфе Энерстрёме и убийстве Пальме. Возможно, этот конверт с флешкой был исполнением ее обещания.
Я проверил СМС. От нее, оказывается, пришло короткое сообщение в одно слово: «Ведин». Это, конечно, и был пароль. Но как Лида могла узнать о Ведине? Я вроде бы не упоминал его имени при нашем свидании, когда мы говорили о Стиге Ларссоне. Меня тогда занимали Якоб, Альф и Джио.
Введя в качестве пароля «Ведин», я получил доступ к файлам pdf и pst – второй формат для сохранения переписки. Я начал с pdf. Файл содержал сотню страниц личных сообщений из «Фейсбука», которыми обменивались по-английски Лида Комаркова и Якоб Теделин. У меня просто отвисла челюсть, когда я начал читать.
Привет, Якоб, у нас много общих друзей. Расскажешь о себе и своей семье?
Всего наилучшего, Лида Комаркова
Рад познакомиться, дорогая Лида Комаркова. Вы спрашиваете о семье. Ну, отец все еще жив, а мать умерла в 1994 году. Отец живет в другом городе, мы созваниваемся время от времени, то же касается и моих друзей. У меня их мало, зато это хорошие друзья. Один из них настоящий джентльмен.
С любовью, Якоб
Лида начала издалека, но быстро поняла, что Якоба нетрудно разговорить. Он отвечал на каждое ее сообщение. Через несколько недель она подобралась ближе к своему собеседнику.
Привет, Якоб.
Сейчас пишу в «ворде», это помогает выражать мысли на более правильном английском. Так что могу рассказать тебе больше о себе и своей жизни. Мне хотелось бы как-нибудь приехать в Швецию. Может, этим летом?
У меня вызвало огромный интерес то, что ты обратился в иудаизм. После всего, что я сделала много лет назад, я тоже стала подумывать об обращении в веру моего деда (по материнской линии). Как можно обратиться? Когда обратился ты? Для девушек там другие условия?
Обнимаю, Лида
Дорогая Лида,
ты спрашиваешь, как обратиться. Ты можешь выбрать ортодоксальное, либеральное или консервативное направление. Я выбрал консервативное. Надо знать, какая пища кошерная, и основные еврейские законы. Это совсем не трудно. Там нет обязательных религиозных условий для девушек, в отличие от мужчин. При обращении требования к девушке менее строгие. Но тебе стоит сходить в местную синагогу и разузнать поподробнее.
Обнимаю, Якоб
Обращением Якоба в иудаизм и объяснялась еврейская символика на его странице в «Фейсбуке». Его сообщения становились всё длиннее, а реплики Лиды – короче и прямолинейнее. Обычно она просила его побольше написать о чем-нибудь, иногда задавала конкретные вопросы – и получала конкретные ответы вперемешку с рассуждениями Якоба. Она просила, чтобы он был откровенен с ней, писала, что ее предали, и поэтому она хочет полной искренности.