– Надо ехать, – постановил гендиректор. Он нам предоставил машину. Я сел около водителя, Руслан сзади, и только мы тронулись, как юноша попросил:
– Подвезите к дому, хочу посмотреть.
– В центр не пускают, там все заминировано, – сказал водитель, тоже выручая меня.
Главная проблема была выехать, и я думал, что все уже позади. Руслан на заднем сиденье, как и я накануне, вырубился. Спал, точнее пребывал в каком-то ином измерении, Руслан довольно долго. Понятно – измучен, настрадался, и он стонет во сне, что-то невнятное бормочет, дергается и вдруг вскочил, дернул меня за плечо и крикнул:
– Мою маму убили! Ее убили! Сволочи! Гады!.. Остановите машину! Остановите! Я им отомщу! – он на ходу открыл дверь машины.
Хорошо, что водитель успел затормозить, – на ходу, но на малой скорости Руслан спрыгнул и упал на опухшую руку. Эта, уже физическая боль его скрутила. Он стонал, скулил, плакал. Вместе с водителем мы его успокаивали, уговаривали, утешали и как-то смогли усадить вновь в машину. Теперь в первую очередь надо было найти ближайший медицинский пункт – кисть Руслана не только опухла, посинела. Так случилось, что дежурным доктором в больнице Моздока оказалась наша землячка, и я у нее тайком спросил – не знала ли она Ольгу Сергеевну? Пожалел. Теперь и она скрывала от сына убитой слезы. Зато сделала все, как положено, подключила всех и настаивала на том, что Руслана надо срочно госпитализировать. Но я должен был и хотел доставить его быстрее в Майкоп. И Руслан так хотел, там его родня; мы продолжили путь.
Наступившая ночь, гипс, уколы сделали свое дело – Руслан вновь уснул. Долго спал. Проснулся, когда нас остановили на границе Краснодарского края. Даже чеченские номера вызывают подозрения. Машину отогнали в отстойник. Пять-шесть милиционеров с собакой долго все осматривали. А наши документы унесли. Потом Руслана попросили зайти в помещение – меня с ним не пустили. А позже нам все вернули, сказали, что можем ехать, а вот молодой человек задержан – до выяснения личности, да и вид у него подозрительный. Я рассказал, какое у юноши горе, что с ним стряслось, – не помогло. Водитель предложил дать деньги. Это, наверное, сработало бы, да у меня лишь гроши – у гендиректора взять просто постеснялся, такое дело он сделал, и еще деньги просить. А у водителя лишь на дорогу, но он предложил – гаишник лишь усмехнулся. Остаток ночи мы простояли рядом с постом. Нам лишь пояснили, что утром будет пересмена, и тогда Руслана повезут в РОВД Армавира, где и решится его вопрос.
Однако, как говорится, утро вечера мудренее, и мир не без добрых людей. На рассвете к КПП подъехал полковник, видно, что начальник, – крепкий, взрослый мужчина, я бросился к нему и не знаю, как успел, но про Руслана все сказал и даже какую-то грубость выдал с возмущением. Полковник ничего не ответил, прошел в здание. На меня накинулись гаишники: «Пошел отсюда, пока и тебя не засадили!» Но тут по громкоговорителю командный голос:
– Оставить! Всем по местам!
Я подумал, что это команда и мне, но где мое место не знал, стоял как вкопанный, уже почти не соображая, и тут, как из-под земли, передо мной появился Руслан. Мы рванули прочь. Перед самым Армавиром стрелка – поворот на Майкоп, и что греха таить, я уже думаю, как через пару часов я исполню свой долг – передам Руслана дяде, потом к другу Максиму – попрошу немного денег в долг, да и в Москву, к семье.
Под эти, почти мирные мечтания, я уже потихоньку подремывал и даже не обращал внимание на тихие, жалкие всхлипы Руслана, как он дернул меня за плечо и крикнул:
– Если бы не вы, я бы остался с мамой, был бы рядом. А вы…
Я словно отрезвел, но голову поднять не мог, еще ниже опустил, словно вновь прикладом по башке – боль, все болит, и я не знаю, почему, но вдруг сказал:
– Знаешь, Руслан, я родился будучи ссыльным. Отца вообще не помню, когда выселяли, расстреляли. А когда мне было годика три, умерла моя мать, от голода, холода, болезни. Я почти ничего и не помню, лишь помню ее запах и тепло. А так, даже фотографии от родителей не осталось – меня отдали в детдом.
Наступила пауза. Лишь унылый вой мотора. Дорога почти пустая, по кубанским холмам, как по жизни, то вниз, то вверх. А я сижу на переднем сиденье, к Руслану спиной, и этой спиной ощущаю все возрастающее меж нами напряжение, но в этот момент свое заключительное слово, словно бы подводя под разговором черту, свою печаль поведал наш водитель:
– Месяц назад, прямо на моих глазах, моего младшего, единственного брата расстреляли. А он инвалид с детства, в коляске: просто выдал правду солдатам, вошедшим в наш двор, а те в ответ… Но жить надо, семью кормить, работать надо… Все под Богом, ему видней, он всех рассудит.
Больше до Майкопа почти не говорили. Где-то на окраине дядя Руслана снимал незавидный домик. У него большая семья. Видно, что кое-как перебиваются, бедность сквозит во всем. А самого дяди нет, он, как только узнал о смерти Ольги Сергеевны, выехал в Грозный, да и судьба Руслана беспокоила всех.
…Даже не хочется все в черных красках обрисовывать, да уж как есть. В общем, как я позже узнал, дядя Руслана выехал в Грозный и там без вести пропал. В последний раз его видели во дворе Ольги Сергеевны, вроде он вытащил тела снохи и бабушки и в сумерках рядом на корточках сидел, курил, а уже начался комендантский час…
И может быть, именно в тот же вечер, только в Майкопе, я, прощаясь с Русланом и обнимая его, пообещал:
– Я через день-два вернусь, потом в Москву.
А он в ответ:
– Простите меня… Спасибо.
7 января, вечер
Удивлен своей усидчивостью. Всю прошедшую ночь писал и утром писал. Лишь когда контейнер с завтраком поступил, я понял, что уже ночь позади. Правда, сказать, что уже рассвело, можно лишь с натяжкой. За окном очень мрачно – давящая, пасмурная погода. Подстать моему настроению и содержание предыдущего текста. Оказывается, писать о таких дикостях очень и очень нелегко. Но, по-моему, надо. В первую очередь надо было лично мне. Это как исповедь. Разговор с самим собой. Не как оправдание, а словно анализ. Ведь я об этом толком никому не рассказывал. Да и не хотел; не хотел все заново переживать, потому что чувствовал себя виноватым… наверное, надо было до конца оставаться в подвале. Но тогда участь моя и Руслана была бы такой же, как у Ольги Сергеевны и всех остальных. Вряд ли мы бы кому-либо помогли и кого-либо, даже себя, смогли бы защитить… В общем, все это предположение и оправдание. А война есть война – она беспощадна, безумна, бесчеловечна, и многое даже по прошествии времени не понять… и не описать – это, оказывается, просто невозможно: картина – сплошной мрак, такие краски и такой фон. Но человек и в войну живет, хочет жить и должен жить. И я должен был жить, чтобы обеспечить свою семью. И я боялся преждевременно умереть. Потому, что сам был сиротой, знал, что это такое, и боялся, очень боялся, что моих детей эта участь постигнет… Сиротами мои дети не стали. Это я под конец жизни вновь осиротел… Судьба. Может, она кому-то интересна? Хотя. Все равно делать больше нечего. А эта писанина как некий отчет… Тогда все по порядку.
Сейчас я уже кое-что не помню и не хочу вспоминать. Однако одно хорошо помню – тогда, в начале 1995 года, я понял, что сама судьба послала мне юношу Руслана. Руслан – теперь сирота. И, конечно, стать для него тем, кем был для меня дядя Гехо, я не смогу, но попытаться ему помочь, его как-то опекать я должен.
Недолго мы пробыли у родственников Руслана. А если честно, там даже спокойно сесть негде было. Все очень тесно и бедно. И водитель обратно в Грозный торопился – там у него работа, семья. Он подвез меня до автовокзала. Как только он уехал, я первым делом посчитал свои деньги – кое-как до Москвы я добрался бы, впору было хоть бы и пешком, по семье очень соскучился. Но я должен был помочь Руслану, и поэтому первая мысль – о Максиме. Шел крупный, густой, мокрый снег, была уже ночь, часов десять-одиннадцать, когда я объявился в доме друга, а Максима дома нет, только сегодня уехал с товарищами в горы – это двое, может, и трое суток, там связи нет.
– Заходите, ну заходите же, дети дома, с сыном в комнате поспите, – уговаривала жена Максима. Я наотрез отказался, знал, что где-то должна быть гостиница, – переночую, а утром видно будет. Я немного отошел от дома Максима, надеясь поймать такси. Движения почти нет, а это окраина небольшого кубанского городка, и я уже собирался идти до центра пешком, по пути голосуя. В очередной раз поднял руку, а тут огромный джип ослепил дальним светом и двинулся на меня:
– Ха-ха-ха! – я узнал Максима. Выскочил из машины, так меня обнял, аж хруст в ребрах.
– Ты знаешь, я ведь звонил в Москву твоим. Когда ты объявился – такая радость! Ты даже не представляешь. А сегодня по горам ходили, погода ужасная, ничего не видно. Вечером в домике лесника баньку затопили, и ты не поверишь – я нутром чувствовал, что ты едешь, – сорвался, а ты только что был… Живой! – он вновь меня крепко обнял. – Поехали! Садись.
Я был разбитый, усталый, грязный и голодный, и тяготила дума одна – в долг просить. Однако встреча с другом так возбудила – почти всю ночь говорили, точнее, рассказывал я, а Максим страшно расстроен, переживал, даже пару раз, особенно когда про Ольгу Сергеевну рассказывал, прослезился и сам предложил:
– Этому парню, Руслану, надо помочь.
– Хотел у тебя в долг попросить.
– Какой долг?! – усмехнулся Максим. – Ты Зебу вспомни.
На следующий день на служебной машине Максима я поехал в Майкоп. Руслана я не увидел, сказали, что в больницу пошел. Я попросил передать ему деньги и тотчас на той же машине поехал в аэропорт Краснодара – я хотел видеть свою семью.
Та же ночь
Что-то не спится…
Если честно, я хотел по жизни писать. Не то чтобы писателем стать, а просто хотел про свою судьбу написать. А более, хотел отдать долг памяти тем людям, которые реально оказали мне колоссальную поддержку, – особенно дяде Гехо. А был еще Максим и еще были друзья… И вообще, что ни говори, а абсолютное большинство людей – это добрые и порядочные лю