Он тщательно потушил папиросу в пепельнице. Потом еще долго смотрел в окно и вдруг совсем об ином:
– Уже осень. Как быстро листья пожелтели. День короче стал… жизнь – как мгновение пролетела. Хм. Разве это жизнь?! Я каждый день ждал смерти и боролся. Может, напрасно. А может, и нет, кажется, я многим помог. Хотя… Я жду смерть с облегчением. И единственная мечта, чтобы здесь не сдохнуть, а дожить до свободы и доехать до Кавказа… Но сил уже нет.
Он повернулся к нам, как-то по-новому, чисто по-старчески, просто и наивно улыбнулся. Только сейчас я заметил, что во рту у него вставные челюсти, и даже их он уже еле контролирует.
– Сил нет, – он тихо усмехнулся. – А сколько было! Сколько боролся, дрался, терпел. Все оказалось впустую.
– А если бы сызнова?.. – вдруг вырвалось у Максима.
– Сызнова? – на лице Зебы появилась гримаса, единственный глаз прищурился. – В этом обществе? В этой стране? На коленях? Не мог, и не хочу.
– А жалеете о чем? – спросил Максим.
– Жалею… Братьев не сберег. Дом на Кавказе не построил, дерево там не посадил, сыновей не воспитал, – он вновь усмехнулся. – А если по правде… Нельзя в этой жизни быть как кинжал твердым, острым, прямолинейным. Ведь даже огромная река Обь, – он посмотрел в окно, – но и она извилиста, мягкую дорожку выбирает, и до моря-океана доходит. Так и в жизни, наверное, надо. Я не смог, не хотел и не жалею.
– А в чем смысл жизни? – не унимался Максим.
– Смысл жизни? – видимо этот вопрос его озадачил. Он подошел к кровати, тяжело сел, задумался и, чуть погодя, как бы говоря самому себе, продолжил:
– Что такое смысл жизни, я не знаю. Наверное, никто не знает. И не может знать… Но кое что я по этому поводу скажу, потому что в последнее время сам часто про это думаю. Никогда не представлял, что до такого возраста доживу. Потому что почти всю жизнь прожил в неволе. Жизнь была не праздник. Кругом – зверье, жулье, холуи. Каждую секунду, даже когда начал пить, я был мобилизован, не расслаблялся и не хотел как свинья быть заколотым. Но готов был принять смерть. Смерть в борьбе за свободу и справедливость. И тогда получается, как мне кажется, смысл моей жизни был в том, что я имею, – море грехов, но, в целом, я спокоен и ожидаю смерть как не конец, а продолжение, и жду ее теперь как облегчение. Значит, смысл жизни – умереть спокойно. Зная, что ты прожил не зря, сделал то, что смог.
Как-то мягко, простодушно улыбаясь, он посмотрел на Максима, потом на меня:
– Вы думаете, что я здесь, значит, цепляюсь за жизнь? Нет, просто меня кое-кто очень любит. И я еще многим и многим нужен и полезен… К примеру, сейчас я нужен вам. Разве не так?
Зеба по-прежнему улыбался, а мы опустили головы, не зная, что сказать.
А Зеба спросил:
– Так сколько вам должны?
– Семьдесят шесть тысяч, – ответил Максим.
– Не густо, – ухмыльнулся Зеба. – Жадная страна. И это не отдают… Конечно, отдадут. Но до этого нервы, время и прочее изведут вам основательно… А почему? Потому что я вмешался и вас вместо шабашников сунул. Справедливо сделал… Так что мне это до конца и расхлебывать.
Он встал, чуть подумал и крикнул:
– Егор! – Егор был в соседней палате, теперь стоял в дверях.
– Егор, принеси одежду, вызови машину, позвонить надо.
Тут же появился доктор:
– Зеба, вам нельзя. Даже вставать нельзя.
– У меня гости, – по плечу доктора слегка ударил Зеба. – Смотри, какие красавцы, мои земляки, а гость на Кавказе – святое!
– Это не Кавказ, это Сибирь, – возмутился доктор. – И вы очень больны.
– Но-но-но! – вознес палец Зеба. – Что значит болен, когда у земляков проблема?! Егор! Машину вызвал? Стол накрыть в баньке. Пусть наши гости напоследок запомнят щедрость сибирской земли.
Остальное было как во сне или в сказке.
Вначале нас с Максимом повезли в баню в живописнейшем месте на краю реки. Там уже потрошили гуся, был накрыт стол и вкусно пахло.
Где-то через час-полтора приехал Зеба.
– Все, ваш вопрос решен, – доволен он. – А теперь гуляем! Где музыка, девочки?.. А! А ты до сих пор не пьешь? – это он мне. – Правильно. Чеченцы не должны пить.
Но он выпил немного. Стал еще веселее, высидел до полуночи. Утром мы узнали, что Зебе ночью стало плохо, и его Егор отвез в больницу. А мы даже не успели с ним попрощаться, опаздывали на баржу. А далее все случилось, как Зеба и обещал. Через день за нами прибыл тот же вертолет. В аэропорту Томска нас ожидал автобус, и нас сразу повезли на вокзал. Позже мы узнали, что скорый поезд нас ожидал более часа. У нас отдельный, плацкартный вагон, который дополнительно прицеплен к составу. И в этом вагоне столько еды, сколько в то время сплошного дефицита было трудно купить даже за деньги. Но деньги – этот наш главный вопрос не решен, и мы в несколько удрученном состоянии прибыли в Москву, а там, оказывается, нас встречающий ждет:
– Кто командир? Кто Максим?.. Это от Зебы, – он передал сверток. – Семьдесят шесть тысяч… Еще просил передать, что не отдал в Томске, боясь, что вы вдруг в дороге пропьете… А это моя визитка.
Мы были удивлены, и когда этот встречающий уже хотел уйти, Максим опомнился:
– Может, расписку? Когда вернуть?
– Какая расписка, раз Зеба сказал!
Пару месяцев спустя, в конце октября, после долгих мытарств, Максим все же получил в Главке заработанные стройотрядом деньги, позвонил, чтобы вернуть долг, но услышал:
– На днях Зеба умер… Мне он жизнь спас, и не только жизнь… И не только мне… Зеба!
8 апреля 2005 г.
Да, сегодня 8 апреля. Три месяца прошло после отмеченной мною даты последней записи. Просто текст, посвященный Зебе, я не хотел и не посмел как-то по датам дробить, хотел целиком выдать. Конечно, по-моему, такой человек, как Зеба, достоин был бы отдельного исследования, а не мелькать, как некий эпизод или глава в моем дневнике. Однако написал, как смог, я старался от души. А как получилось? Знаю, что Зеба был достоин более достойного (извините за тавтологию) описания. Но, повторюсь, увы, как смог. А Зеба, еще раз хочется это отметить, был исключительным человеком. И, может быть, несколько сторонний, но в подтверждении этого следующий факт.
Десятого января вернулся из Америки и вышел на работу мой радиодоктор, в тот же день меня проверили – радиации во мне вроде бы нет. На следующий день меня выписывают, а я это узнаю от дочери из Австрии, и она сообщает, что в Москву вылетает зять, чтобы за мной присмотреть (вот такие ныне времена, точнее, я до такого дожил). И мне до того надоела эта одиночная камера – просто писанина спасала, а я мучаюсь – ничего ведь выносить отсюда нельзя, невозможно. А как же мои записи? Конечно, я мог послать дочери сообщение, и она поговорила бы с радиодоктором – вновь деньги вперед, и, может, разрешили бы. Но я не хотел по такому вопросу ее беспокоить; да и вряд ли кто поймет. Вот, под конец совсем рехнулся, писателем себя возомнил. Мол, бесценная рукопись гения!.. В общем, я здесь не впервой и знаю, что выносить ничего нельзя, но я получил добро на выход, а в руках прижимаю к груди исписанные листки (не могу говорить рукопись). Я знал, что в камеры за мной наблюдают, и тут звонок:
– Все должно остаться в палате, – приказывает радиодоктор.
Я ничего ответить не могу – просто приложил руку к сердцу.
– Это ваша рукопись? – спрашивает он. – А про меня там есть?.. Хорошо описан?.. Да, говорят, что рукописи не горят… Я люблю читать. Литература ведь не может быть вредной… Положите на каталку. Идите в душевую.
Положил рукопись. Пошел в ванную. Для меня ванные процедуры – мучения и долго длятся, и я все время думал только о рукописи (так ее уже назвали, и это для меня уже честь), пришел в раздевалку – и там она, даже в пакете. Конечно, эта рукопись не весть какая важность, и вряд ли здесь что-либо занимательное и интересное есть. И я, еще раз повторюсь, что я не пытаюсь оставить после себя мемуары – не та личность и нет особых заслуг. Однако я пишу. Пишу для себя и… не просто как некий дневник, а по иным причинам. Во-первых, это меня как-то успокаивает, и мои мысли как-то упорядочивает. Ведь недаром говорят, что писатели – великие гуманисты. Потому что они пишут как должно быть между людьми, а не так, как порою думают. Как я иногда думаю – даже писать не хочется. Лишь скажу, что я частенько на этот мир смотрю через прицел снайперской винтовки, а палец лежит на спусковом курке. И каждый раз перед этим выстрелом я непроизвольно начинаю читать молитву и тут как бы трезвею, и тогда одно спасение – писать. Это уже во-вторых. Теперь я хочу писать и даже ловлю себя на мысли, что меня тянет к этому делу. И я даже недавно прочитал мысль одного известного писателя, что писать надо только тогда, когда из тебя «прет» и не писать ты просто не можешь. А иначе лучше не марать бумагу. Но я пишу, может, просто мараю бумагу. И это не просто так, я хочу, а это – в-третьих и главное, я хочу сам кое-что очень важное для себя понять. Понять, что мне делать и как быть? Нажать или не нажимать на курок? Мстить или простить? Это для меня почти шекспировский вопрос: «Быть или не быть?». И я, как Гамлет, не знаю. Вот такое делаю сопоставление… Прости, читатель. Хотя вряд ли кто прочитает, и все же. Но я ищу ответ. И чтобы его найти, я должен вначале понять, как я до этого дошел, дожил? Для этого надо все по порядку изложить, как того требует дневник.
В общем, 10 января меня выпустили из камеры, а об остальном моя дочь позаботилась. Меня встречал зять (я его называю сын друга Маккхала – так по нашим обычаям удобнее). И мы сразу же поехали в онкоцентр – я на этом настоял. Хотелось побыстрее избавиться от этой ненавистной процедуры – плановой очистки катетера. Сама процедура почти безболезненна, к тому же теперь я к боли привык, и все заранее так проплачено, что меня почти на руках носят. Да от этого не легче. Мне, впрочем, как и многим-многим другим больным, это полностью коммерцилизированное как бизнес-центр здание, полное докторов-дельцов-циников, ненавистно. И особенно тяжело лежать целый час на операционном столе и видеть перед собой эту сытую, безучастную и умную рожу моего доктора. Если бы я раньше знал, с каким безразличн