Когда она ушла, он с горечью выдал:
– Твой сын, действительно, не на хороший путь встал – распространяет эту заразу.
– Какую заразу! – я вскипел.
– Ну, сам знаешь…
– Знаю, что у него убили мать и брата. И у Руслана та же картина.
– Ну вот, видишь, поддались на провокацию, сами туда же… Не обижайся, по большому счету так оно и есть. И нашего сына увлек за собой…
– Ваш гуляет в Москве, – не сдержался я. – И, как сказал генеральный, у вашего сына удостоверение спецслужб. Это как?
– Ложь!… Ныне на базаре любая бумажка продается. А мой сын – бизнесмен.
Более мне говорить не хотелось, но я должен был исполнить свою миссию и поэтому спросил:
– А что мне генеральному сказать?
– Что казать? Во-первых, ты не должен был на его сторону становиться…
– Стой! – оборвал я его, хотя он и был старше. – Я изначально на стороне генерального не был, так ему и сказал. Сразу и твердо сказал, что я на твоей стороне. И более меня эта тема не интересует. Сами разбирайтесь со своими миллионами. Как говорится, у богатых свои проблемы.
– Мы не миллионеры, – теперь он перебил меня.
Что на это я мог сказать, лишь окинул взглядом их новые приобретения. Честно, я не завидовал, а наоборот, почему-то возникло какое-то чувство сочувствия к сыну дяди Гехо, и поэтому я сказал:
– Больше я говорить, слушать, а тем более участвовать в этих разборках не хочу. А хочу, чтобы у нас и впредь сохранились теплые и добрые отношения. Для меня твой отец святой. Значит, и тебя, как старшего, я должен почитать также.
Я его крепко, по-родственному обнял. Сын дяди Гехо растрогался, глаза его увлажнились:
– Может, ты в Чечню не поедешь? – сказал он. – Там ведь так опасно. А здесь столько места. Оставайся у нас.
Теперь и я растрогался, тоже прослезился:
– Спасибо, брат. Ваш дом не только сейчас, а в самые страшные годы моей жизни стал для меня родным. А дядя Гехо!..
Мы прощались как никогда долго и трогательно, видимо, предчувствовали, что более не увидимся. Через пару месяцев сына дяди Гехо не стало – сердце. Говорили, что накануне к ним нагрянули какие-то наши земляки с разборками. От меня подробности скрывали, но понятно, что все это из-за проделок сына, этого внука дяди Гехо. Я в это время был далеко и обо всем узнал позже.
Однако я забежал вперед, а до этого произошло много событий, о которых даже не хочется вспоминать, а не то чтобы писать, да раз взялся, то надо.
30 апреля, вечер
Когда погода хорошая, как сегодня была, то сидеть и писать всякую ерунду не хочется. Хочется бесконечно долго смотреть, любоваться горным пейзажем. И, кажется, все это очень знакомо, тысячу раз видел, все осмотрел, и пора бы привыкнуть и успокоится, но я не могу и не хочу. Я не могу насладиться этой потрясающей красотой, потому что это только кажется, что горы вечны, грандиозны и неподвижны. А они живые и изменчивые, подстать погоде, они постоянно меняют облик, оттенки, цвет и даже конфигурацию. Единственное, что не меняется, так это воздух – он в горах всегда чистый, сладкий, заряженный свободой. И когда ты дышишь полной грудью, ощущая этот горный вкус и аромат, ты сам становишься не только свободным, но и свободолюбивым, и хочешь быть независимым. Это высший кайф! Поистине, лучше гор могут быть только горы. Более лучшего, возвышенного и прекрасного на земле просто нет и быть не может. И когда ты это окончательно поймешь, горы полюбишь и отдашься им всей душой, то и они тебя полюбят, зауважают, оценят и примут за своего. И тогда ты поймешь их язык, ведь они, эти вершины, всегда общаются и всегда с почтением, с любовью и вниманием друг к другу – вот почему они вечны. Ведь среди них главенствует лишь любовь и уважение. Потому что не будь малых гор, как опор, не будет и главных вершин.
Почему горы так манят к себе? Потому что, кто взойдет на них, очищается от всякой скверны.
А почему горы так неприступны и очень тяжело на них взойти? Потому что мысли и дела людей пачкают и марают вечную белизну, чистоту вершин. Но если ты горы искренне полюбил, то и они тебя еще сильнее возлюбят, и тогда, пребывая средь гор, ты не чувствуешь тяжесть и бренность своего тела, ты, как и орлы, словно над землей паришь и слышишь, как горы меж собой говорят, как довольны тобой… А сегодня они даже не говорят, горы сегодня поют вместе со мной. В моей душе музыка! В уме – песня! В теле – гармония и покой! Потому что накануне я получил от Шовды небольшую посылку (участковый принес), в ней – паспорт с многократной Шенгенской визой, фотоаппарат, кое-какая одежда, а главное – диск песен на чеченском языке в исполнении моей Шовды, и она сама аккомпонирует на рояле. Это музыка А. Шахбулатова, А. Димаева, М. Айдамировой и других. Я ее слушал почти всю ночь, а когда вновь и вновь ставил песню Ганаева «Тоска по Родине», написанную во время депортации, я вспоминал свои детские годы, детдом, дядю Гехо и плакал. Так под музыку и заснул. А утром вышел из дома. Весна в разгаре. Солнце теплое, нежное, доброе. Все цветет, благоухает. Мир обновляется. Воздух чистый, сладкий, родной. Божественная, величественная вселенская тишина, что бывает только в горах. Лишь тонко, счастливо и задорно птички поют, в ущелье речка журчит, и в этом особом космосе Седого Кавказа звучит милый голос моей дочери, и горы, словно нартский хор, подпевают ей. И мне хочется взлететь, летать, улететь… И тут я вспомнил, что сказал мне накануне участковый:
– А твой дельтаплан действительно самолет – сам улетел. Слава Богу, разбился.
Так оно и оказалось. Ветер был бешеный, а дельтаплан, словно пушинку, унесло аж за две горы. Я лишь на третий день еле его обнаружил, и то случайно. Издали, на скале, увидел красно-белый отблеск, как наш флаг! Туда бы и я не полез. И думал, все, хана моей заветной мечте – полетать, взлететь! А потом решил – куплю новый. Однако вспомнил Максима. Ведь на этом дельтаплане мой друг летал, а я не сберег. Собрался. Было непросто. Очень опасно. Особенно на обратном пути – уже смеркалось, устал, да и дельтаплан, точнее то, что от него осталось, вовсе не пушинка, и тащить его по отвесной скале трудно. Пару раз мог в пропасть улететь – не судьба. А иначе сказали бы – с дельтапланом не улетел, а полетел… в ущелье. Дурак! Это, правда, полушепотом, думая, что я не слышу, сказал участковый, когда вновь наведался проверить, что это я тащил. Гады. Все видят. Подглядывают. Теперь даже в наших безлюдных горах по нужде спокойно ни сесть, ни стать… Теперь «они» мнят себя богами – мол, «они» теперь все видят, все слышат, все знают, вот такой технический прогресс. Ну, как говорится, Бог с ними. Мне с ними недолго осталось жить. Но до этого я должен осуществить мою теперешнюю мечту – взлететь! Улететь! Навсегда!
А разве можно хотеть улететь от такой красоты, от таких гор?
От гор, от родных гор – нет! А вот от людей, некоторых людей, живущих в горах, теперь хочется. Для этого я должен восстановить дельтаплан. Хоть я и нефтяник, да в первую очередь инженер. Но нужно кое-что для ремонта аппарата купить, и пишу приехавшему участковому: «Достань мне буровой клей (есть такой) и вот такую же красную парашютную ткань».
– Зачем? – недоволен он. – Думаешь, восстановить эту ерунду?
– Эга, – мычу я.
– Не дождешься… Ты и так больной, а летаешь.
– Эга, – вновь мычу я, но знаю, что участковый обязательно все кому-то расскажет, а тот, в свою очередь, моей дочери все доложит. Напрямую участковый звонить Шовде не посмеет. А еще участковый, хоть он и хороший, и мне явно или косвенно помогает, все равно в какой-либо форме доложит об этом своему начальнику – внуку дяди Гехо. Вот тот будет злорадствовать. Я представляю… А вспоминаю иное. Тогда, в декабре 1999 года, я вернулся от сына дяди Гехо из Нальчика в Грозный, а здесь ЧП. ЧП-то здесь всеобщее и глобальное – идет война. Но в данном случае я должен как-то действовать. Генеральный, при малейшей возможности все руководители так делали, вновь в Москве, я исполняющий, и мне докладывают – как раз на территории моего бывшего УБР в одном из зданий, оказывается, остановились чеченские боевики. Об этом узнали федералы – вначале поработала авиация, потом дальняя артиллерия. Хотя у нас есть договоренность с командованием, есть приказ из Москвы, и на специальных картах это обозначено: там, где буровые, крупнокалиберное орудие не применять – нефть нужна, она дорого стоит. Однако на войне как на войне – видимо попали прямо в установку. Даже из нашей конторы в центре Грозного видно, как от пожара озарен небосвод и как огромное черное облако к городу ползет, уже и дышать тяжело. Ко всему этому мы давно привыкли и с этим живем. Да тут беда похлеще: в трубе дебит нефти упал до нуля, значит, вся нефть из буровой просто фонтанирует. Если срочно что-то не предпринять, то до утра вытечет огромное количество сырья.
Пожар от такой массы нефти не только потушить, но даже локализировать будет непросто. Тем более что пожарной техники почти нет, и тушить почти некому. И дело даже не в том, что деньги пропадают и по экологии удар, – все боятся, боятся, что на рассвете этот грандиозный огонь и дым кто-либо на камеру снимет, западным журналистам передаст – вот будет в мире шумиха. Вот почему мой телефон, несмотря что ночь, не умолкает, – звонят все: генеральный, из главка в Москве, из нашей временной администрации. А что я могу сделать? Понятно, что МЧС здесь нет, а у начальника нашей ведомственной пожарной службы телефон отключен. Я уверен, что он специально отключил. По строгому предписанию военного времени нам категорически запрещено перемещаться в ночное время. Да и никто в городе ночью не ездит, в первую очередь сами военные. Ночью в Грозном хозяйничают боевики. Но и они на машинах не ездят – с любого блокпоста могут открыть огонь. Плюс авиация и прочее, прочее. Словом, очень опасно. Но я должен что-то делать, предпринять. И я решил ехать на своем служебном «уазике» до нашего гаража, где есть пожарные, благо не очень далеко, все на одном пятачке сконцентрировано. Кое-кто из нашей охраны хотел было поехать со мной. Однако, в случае чего, никто не поможет – здесь, особенно ночью, все внезапно, из-за угла, с неба, из-под земли. И зачем еще кем-то рисковать, тем более что по приказу выходить запрещено. Да и мне кого-то подставлять лишний раз не хочется. Быть в ответе лишь за себя гораздо легче.