– «У них война, и в голове у нее война. Ей, да и всем чеченцам, я думаю, сейчас не до музыки и искусства», – так сказал преподаватель. А еще – «Шовда, мы не виноваты». А я – «Кто виноват?». Они мне в ответ – «Прости, мы как могли учили, но итог очень скромен. У нас огромный конкурс и скидок на войну нет». «Можно я через неделю пересдам?» – попросила я. «Через неделю у вас война не закончится… А искусство требует спокойствия и гармонии. Можете попробовать через год – на общих основаниях».
Она обеими руками обхватила голову:
– И эта мечта рухнула. Все продолжает рушится, – воспаленно красными глазами, каким-то отрешенно-гневным взглядом она бегло и как бы с презрением осмотрела весь зал и сурово сказала:
– Эти в свое удовольствие спокойно живут, а мы? Все беды на нас. За что? Скажи мне, Дада, за что? Что мы такого сделали? Или не так мыслим, не так живем? Я ведь была лучшая студентка. Знала, и мать всегда твердила, что мне на голову надо лучше быть, если не на две… А под конец столько событий, столько бед и потерь.
– Не надо было мне на Кубу ехать.
– Наоборот. Нам всем и давно надо было куда подальше уехать.
«От судьбы не убежишь», – хотел сказать я, но не сказал. Попытался ее успокоить. А она на грани истерики, обеими руками теперь закрыла лицо, плачет очень тихо и жалобно:
– Заснуть бы и не встать… Я так устала. От всего устала. Дада! Помоги, спаси.
Пытаясь ее успокоить, я что-то бормочу. Мы уже привлекаем внимание, и поэтому я предлагаю уйти:
– А куда идти? – уже на высоких тонах говорит она. – Разве есть угол, куда мы можем пойти? Ни здесь, ни там! Все разбомбили.
Она уже громко плачет и вдруг застыла, уставилась на меня:
– Дада, что я делаю? Ведь ты с дороги. Столько летел. Устал. Я сейчас, – она заторопилась в сторону двери с вывеской «Администрация». Довольно быстро вернулась:
– Я позвонила хозяйкиной дочке. Она даже рада, что мы там побудем. Поехали.
Без наставницы квартира, конечно же, изменилась. И кошка тоскливая, старая. И рыбки полусонные, им плавать лень. И даже запах и сама атмосфера иные. А я действительно так устал, что прямо сидя на диване отключился. Когда к вечеру проснулся, обнаружил в изголовье подушку, и укрыт я одеялом, а из кухни такой позабытый аромат чеченских блюд. После ужина я попросил Шовду сыграть на рояле – это, по моему мнению, успокоило бы ее, но она сказала:
– Не могу. Не хочу, – и тяжело вздохнула. – Была бы жива моя учительница… Она ректора знала. Позвонила бы.
Последующую ночь я почти не спал, а утром надел свой единственный костюм, галстук повязал и на лацкан пиджака свой орден нацепил. В таком виде я появился у консерватории на Поварской. И одна проблема, как бы дойти до ректора? Допустят ли? А там я поговорю, и будь как будет. Все оказалось просто и, скажем, очень демократично. Я объяснил на проходной, что отец Шовды, показал паспорт и сказал, что хочу попасть на прием к ректору. Позвонили в приемную. Там дали согласие, и сразу же я очутился в удивительном кабинете ректора. Не кабинет, а огромный, роскошный зал с вычурными фресками на потолке и стенах. Всюду книги, картины – словом, абсолютно творческая обстановка, здесь же рояль и несколько массивных, старинных, добротных кресел. Подстать кабинету и ректор – в почтенном возрасте, но артистизм, как и порода, видны: высокий, галантный, аристократ, и он мне говорит:
– Я знаю вашу дочь, пару раз слушал ее выступления – очень талантливо.
Тут же он позвонил декану, поговорил о Шовде, и мне – как итог:
– Так. Во-первых, хочу выразить свое мнение по поводу того, что творится у вас в Чечне. Ужас. Каюсь и извиняюсь за всех… Просто наши политики и генералы не читали «Хаджи-Мурата» Толстого. Впрочем, они вряд ли и что иное читали, только деньги сейчас у них весь смысл и интерес. Во-вторых, что касается дочери, – учитывая все обстоятельства, мы должны пойти навстречу. Будет приказ, будет создана комиссия. Через неделю здесь, в моем кабинете, она сможет повторно сдать экзамен. И третье, если экзамен будет успешным, то определю на бюджет, плюс место в общежитии, стипендия и московская регистрация, – он встал. – Все, что могу и должен, – протянул руку.
– Огромное спасибо, – обеими руками я пожал его руку.
Я был так рад, и будоражило такое нетерпение, что я прямо в приемной попросил у секретарши разрешения позвонить. Шовда не верила, и мне, хоть и неудобно, пришлось несколько раз повторить слова ректора, в том числе и на чеченском. А когда я где-то через час был уже у двери хозяйской квартиры, я долго стоял, не нажимая на звонок, боясь оборвать этот восхитительный поток очаровательной музыки, что несся из-за двери.
За ту неделю произошло много событий, очень важных для меня событий. Но я, как мне кажется, и время это подтвердило, приоритетное внимание уделил Шовде, а значит, и ее будущему. За ту неделю Шовда только раз вышла из квартиры – это я ее уговорил пойти в магазин. Я получил расчет за работу на Кубе и решил, что более моя дочь в чужих вещах ходить не будет. Я представлял, что Шовда, как любая девушка, крайне обрадуется такой возможности и накупит себе одежду. Все, наоборот, очень сдержанно, скромно, и главный показатель для нее – цена: дорогие вещи ее пугают, и она не раз повторяет:
– Я знаю, как ты эти деньги в Чечне заработал.
– Так это за Кубу, – смеюсь я.
– Куба – как отпуск. И деньги – как отпускные. А дальше что будет – неизвестно. У нас ведь война.
Вот так по-взрослому говорила моя дочь – жизнь научила, и действовала она так же – почти сутками за роялем, так что даже соседи по ночам жаловались. Но она не унималась, упорно занималась под присмотром своих учителей – она на инструмент перед собой поставила две рамочки с фотографиями мамы и учительницы музыки… Бедная Шовда! А я как переживал. Всю неделю себе места не находил. И, чтобы ей не мешать, я с утра (свои дела были) уходил, зная, что при мне она лишь играет, но не поет. И понимая ее смущение, я за день до экзамена спросил:
– А мне присутствовать на экзамене можно?
Она призадумалась и после долгой паузы ответила:
– Да. Вместо мамы… Ты сам тоже оцени. Может, посчитаешь, что я недостойна… Тогда поеду с тобой в Чечню – там музыки нет и она не нужна…
7 мая, ночь
Да, Шовда была права: в то время в Чечне музыки не было и не могло быть – канонада орудий угнетала весь звуковой фон. Зато теперь раздолье. Столько музыки, точнее, всякого похабного шума в горах. Это я к тому, что не зря на райской поляне накануне какой-то марафет наводили, готовились. И я подготовился. Знал, раз такое дело, приедут сюда какие-то важные, по нынешним временам важные, люди. А как хозяин (теперь он здесь хозяин), может, будет и внук дяди Гехо.
Я знал, что такие люди будут ехать из Грозного и прибудут они только к обеду. Но мне такая роскошь не позволительна. С армии я знаю, что снайпер должен загодя занять позицию. Я, как положено, взял с собой и суточный провиант. Не зря, сидеть пришлось долго. Эти идиоты, а иначе их и назвать невозможно, так нажрались, разумеется, в том числе и водкой, что даже всякий страх потеряли, ведь вроде всюду боевики, а они до полуночи гуляли, но внук дяди Гехо так и не появился. Я был зол. Прежде всего на самого себя – такой прекрасный был день, и, я знаю, у меня их осталось немного, а я из-за диких, даже низменных чувств какой-то мести, словно я могу этим что-то исправить и восстановить, просидел в засаде много-много часов. Тем более что все напрасно, по крайней мере, на сей раз не вышло. Уже темно, можно спокойно покинуть логово снайпера, но я не могу – злость все более и более одолевала меня. Я очень хотел стрелять, ночное видение включил, в оптику гляжу, а палец все время на курке, и я по лицам прицел навожу – нет, его нет, и сегодня не будет. Но я должен выплеснуть свою злость, должен пострелять, просто свою форму и прицел проверить. А вот и цель, и даже несколько, появилась. В густом кустарнике, чуть выше от райской поляны, блеснули, пропали, вновь ниже появились несколько пар хищных глаз. Волки очень хитрые и умные, ради каких-то объедков рисковать и столько выжидать не будут. Вероятнее всего, шакалы. И к тем, и к другим хищникам у меня свой счет, им тоже мщу. И вот, раз хоть такая цель появилась, во мне пробудился охотничий азарт – хочу стрелять. Еле-еле сдерживаюсь. А эти приезжие придурки только к ночи разъехались. У них и днем эта невыносимая музыка звенела на все ущелье. Однако днем она как-то глуше звучала, и почти на меня не действоавала. А вот с темнотой этот нелепый барабанный бой и визг – просто невыносимы. И эхо носит по горам этот вой. Были бы песни на чеченском или на русском, но нет, на английском. Хотя, по-моему, там ни языка, ни смысла, ни слов – визг, крики и стоны, как раз то, что надо для пьяниц и наркоманов. И под этот вой, что уже мои уши заложил, эти гуляки, вернее их пьяные тени, как черти кривляются в каком-то экстазе вокруг костра. Но вдруг с музыкой что-то случилось. Наступила давящая пронзительная тишина. Искривленные тени вокруг костра застыли:
– Давай! Музыку давай! – кто-то заорал на все ущелье, и в это время, видать, и им эта пьянь надоела, шакалы визгливо завыли. Этого хватило, чтобы гуляки чуть отрезвели. Видимо, испугались не на шутку. В спешном порядке убрались, даже костер не потушили. А я знаю, что шакалы безрассудные и перед запахом еды их ничто не остановит. Вот самый наглый и голодный хищник первым перешел речку, уже нашел остатки вкусной еды и даже прилег, что-то усердно грызя. Во мне с новой силой вспыхнул азарт охотника. Забыв обо всем на свете, я тщательно прицелился, словно от этого выстрела зависит мое существование, весь смысл жизни или хотя бы корм на ближайшее время – словом, древний инстинкт… Затаив дыхание, я плавно нажал на курок… Попал. Но не так, как целился. Целился наверняка, а зверь завизжал, корчится. Я еще выстрелил. И лишь после третьего выстрела точно в цель попал. Я расстроен. То ли на дне ущелья ветер покрепче, то ли глушитель влияет, а он действительно влияет. Даже на характер охоты. Все-таки хочется слышать звук выстрела. Чтобы эхо плавными раскатами по ущелью пронеслось, чтобы звуки этих ужасных диких мелодий и оргий отсюда исчезли. Отвинтил я глушитель, вновь прильнул к оптике. Осторожные волки давно бы все сообразили и скрылись, а шакалы все еще здесь, они толком и не поняли ничего, а может, даже довольны, что еды оставшимся больше достанется. Я вижу двух хищников. Взял на мушку того, кто покрупнее. На сей раз целюсь основательно, вроде как в подельника внука дяди Гехо. Так отчасти оно и есть. Наверное, поэтому выстрел удался – наповал, и резкое зычное эхо выстрела долгим, певучим камертоном пронеслось отголосками по ущелью. Этот выстрел и меня как-то отрезвил. Конечно, я в мыслях оправдываю себя – пристрелил, потренировался, руку и глаз проверил. И вряд ли кто в это время стрельбу услышит, если не караулит где-то рядом. А если и услышит, то не увидит. Я в прибор ночного видения всю окрестность осматриваю – был бы еще такой охотник, мы друг друга обнаружили бы.