11 мая, ночь
Последние дни были просто удивительны. Тепло, все зацвело. Птички поют. На небе ни одного облачка. А мои пчелы так заработали… Какие они умные, организованные, трудолюбивые. Интересно, бывают ли в их среде войны и конфликты? Конечно, бывают. В каждой пчелиной семье строгая иерархия: во главе роя – матка. Эту матку все пчелы всеми способами обихаживают, берегут. И если вдруг матка по тем или иным причинам умрет, а бывает и так случается, правда, очень редко, или вдруг улетит, то этой семье конец. Нужна самка, нужен лидер и глава. Однако этот процесс не постоянен. Каждую весну, хочет того матка или нет, пчелы закладывают личинки для новой матки. И вот вылупляется новая, молодая, а значит сильная особь. Между новой и старой маткой возникает конфликт, борьба. Все пчелы возбуждаются, вокруг улья – бешеный рой. И обычно здоровое большинство становится на сторону новой матки. Кажется, с человеческой точки зрения, это предательство. Но с точки зрения эволюции, это, конечно же, развитие – новая кровь, новая энергия, молодость всегда сильнее. В итоге старая королева пчел с небольшой, однозначно меньшей группой подданных, как побежденная, покидает улей. Бежит. Конечно, это вроде печально. Но это диалектика, развитие, размножение, в нем – будущее. В этом смысл. Судьба проигравшей матки и вылетевших с ней преданных пчел, если пчеловод не поймает, зачастую печальна. И их судьба полностью зависит от поведения и умения старой матки – она, как лидер, определяет все. Следовательно, функциональные качества матки очень важны. Поэтому некоторые, как говорят, продвинутые пчеловоды уже покупают селекционных маток. Наука пошла вперед… Ведь их почти искусственно выращивают в специальных лабораториях. Цель этих опытов – получение большего количества меда для продажи, то есть большой доход. Я неопытный пчеловод, тем более для продажи мне мед не нужен. Но и без этого интереса я категорически против таких научных опытов и внедрений. Потому что это не естественный ход событий. Здесь отсутствует адаптация, а получается некая мутация, рой и пчелы неизбежно видоизменяются. И неважно, в какую сторону и каковы последствия, лишь бы сегодня была прибыль и послушные работящие пчелки.
Кстати, этот эксперимент с искусственно завезенной маткой или с «привезенным» лидером, к примеру, как Ленина привезли в опломбированном вагоне, применяется уже давно и в человеческом обществе. Просто у нас в Чечне это делалось еще более грубо и бесцеремонно. Лично я помню пять-шесть так называемых лидеров, то есть первых секретарей обкома КПСС, которых привозили к нам для улучшения или селекции, а может, мутации. И из Якутии, и из Архангельска, и даже с Таймыра. Когда из-за этих искусственных маток, то есть привозных лидеров, не только регионы, но и вся страна СССР перестала, скажем так, добывать мед и содержать сама себя, начался распад, по пчелиному – роение, названный «перестройка», этому способствовали демократия, прогресс. Но и тогда этот процесс с привезенными искусственными матками не прекратился. Просто добавили некий антураж, чтобы улучшить образ и имидж, и травить было легче. Доставляемые лидеры вроде бы чеченцы, но они не жили здесь, не росли. Словом, не адаптированы к местным условиям, а выросли в иной, пусть даже в лучшей среде, куда, если они сами по тем или иным причинам не смогут, то их родные и потомки все равно уедут. А здесь неродное, и не комфортно им в Чечне жить. Завезенные «лидеры» постоянно пытались наше общество обустроить, к процветанию и гласности наше общество привести. Однако, как говорил Виктор Черномырдин: «Хотели как лучше, а получилось как всегда». То вечные войны, то депортации, и вновь войны: одна, другая. А на календаре 2000 год…
И вдруг – я как сейчас помню этот радостный вечер 8 июня – по центральному телевидению сообщили, что назначен новый Глава Администрации Чеченской Республики. Впервые свой, чеченец стал руководителем республики. Он родился и всю жизнь жил на родной земле. Открытый, смелый, образованный человек. Воспитан в народных традициях, сам из народа, в адаптации не нуждается и мутацию не допустит…
Не сказать, что очень близко, но я с ним давно знаком. Когда он был еще муфтием республики, мы иногда пересекались на всяких совещаниях и мероприятиях. Не только я, но почти все чеченцы были рады этому событию. Мы перезванивались, говорили только об этом, и тут я узнаю, что назавтра в «Президент-Отеле» будет представление нового Главы и его встреча с чеченской диаспорой, проживающей в Москве. Меня никто не приглашал, и в списке я, понятное дело, не был. Но я заранее прибыл к «Президент-Отелю», потому что у меня был свой личный, кровный интерес – мой сын не может и не должен быть «ликвидирован». И новый Глава Чечни будто общался только со мной, и для меня вновь и вновь подчеркивал, что много молодых и неопытных ребят по разным причинам оказались в лесу и горах. Их жалко. Их надо спасать, и он будет их спасать, помогать, возвращать к мирной жизни.
Речь Главы администрации о том, что у сильного всегда бессильный виноват (и я ему абсолютно верю, и не верить нельзя, потому что он, как и я, постоянно жил и живет в Чечне и говорит откровенную правду). Не стесняясь, он сообщает, что в целом федеральные войска причиняют огромное зло. Ситуацию надо кардинально менять, и он будет ее менять. Все это как бальзам на мою больную душу. И когда официальная часть закончилась, я сквозь толпу все же протиснулся к Главе и попросил пару минут. Он меня узнал, а когда я поведал свою печальную историю о сыне, он задумался, явно что-то вспомнил:
– Погоди. Так я вроде слышал о нем. Такие ребята…
– Да-да, – перебивая, почти крикнул я, и чтобы не было слов в прошедшем времени, выпалил. – Он ранен. Сейчас вроде лечится в Грузии… Нельзя ли как-то помочь? Спасти.
– Нужно. Нужно спасать и возвращать этих молодых ребят к мирной жизни.
Более нам пообщаться не дали: журналисты, корреспонденты, какие-то чиновники и, может, еще такие как я желали его внимания. Меня просто оттеснили в сторону. Вокруг него плотная толпа. Крупный, крепкий он как скала возвышается над всеми. Вот он наклонил голову к микрофону, отвечая на вопрос одного корреспондента. Говорит на русском, говорит очень правильно, грамотно и как есть: о неадекватном применении военной силы, о насилии, о том, что таким образом мира не достичь, словом, что вместо силы оружия нужен диалог. Каждое его слово мне было понятно и приятно, он призывал к миру и хотел мира. Потом последовал вопрос о боевиках.
– Есть откровенные бандиты-террористы – они все известны, и с ними надо бороться, – твердо сказал он. – Но есть, и их большинство, простые ребята, которые в силу тех или иных обстоятельств ушли в лес. С ними надо работать, налаживать контакт, реабилитировать и привлекать на свою сторону.
В этот момент, явно что-то вспомнив, он поднял голову, взглядом нашел меня и уже на чеченском, обращаясь ко мне, сказал:
– Яхь йолуш кIенти бар уьш. Дала декъала бойла уьш. [2]
После этих слов он стал покидать конференц-зал. Вся толпа дружно последовала за ним. А я еще долго стоял здесь, пока и меня не попросили покинуть зал.
Как во сне, я еле-еле передвигал ноги. Я пребывал в необъяснимом состоянии. С одной стороны, меня порадовала эта кардинальная переоценка ситуации с молодыми чеченцами, в том числе и с моим сыном, а с другой, он говорил в прошедшем времени, будто моего сына уже нет в живых, а я ведь в это верить не могу. Первое желание, чтобы кто-то близкий и родной был рядом, чтобы меня утешил, разделил со мной и отвел бы от меня эту тревогу и печаль. Но кто это сделает? Есть только Шовда. Но я боюсь даже думать об этом в ее присутствии. Наоборот, я пытаюсь ее изолировать от этой мысли. Она должна спокойно готовиться к экзамену. Поэтому я не пошел к ней, а направился к нашему главку, надо было сдать отчет по работе на Кубе. И тут, у самого входа, я встретил коллегу – начальника службы безопасности нашего объединения, и он, как положено у чеченцев, сразу мне высказал соболезнование.
– Что? О чем ты? – больше я ничего не мог сказать. Ноги подкосились, одной рукой я оперся о стенку здания – горло опять перехватило, даже дышать тяжело. Коллега понял мое состояние, подхватил меня:
– Ты не знал? О, что же я наделал?!
– Воды, – еле прошептал я.
Не знаю откуда, но он довольно быстро принес мне бутылочку воды. Потом повел меня в какое-то кафе и все время пытался меня успокоить, я почти не слышу его, и вдруг, словно резануло, он сказал:
– На нас все смотрят… Ты ведь знаешь, в первую войну моего сына из дома федералы увели. До сих пор ни духу, ни слуху. Мы ведь чеченцы, терпи.
Я отчего-то сразу же вспомнил Зебу. Кажется, сумел взять себя в руки, а потом спросил:
– Ты как это узнал?
– По линии спецслужб прошла информация.
– Давно?
– Два с лишним месяца назад… Ты на Кубе был.
– А где, как?
– Точно не знаю. Но где-то в ваших краях. В бассейне речки Хулы… Там много непонятного. Хотя и все это вообще не понять.
А во мне еще надежда теплится, и я спрашиваю:
– А это точно он или?..
– Не знаю, – пытается он меня успокоить. – Разве в этом кошмаре кто-то разберется.
Никто, кроме меня, не разберется и не будет разбираться, подумал я и тут же спросил:
– Ты когда домой? – я знал, что он, как работник спецслужб, пользуется услугами спецрейсов.
– Сегодня. Вечером. И новый Глава этим рейсом полетит.
– А я могу с вами? Надо. Невмоготу.
– Тогда пора в аэропорт. Документы с собой?
Теперь проблема была с Шовдой. С одной стороны, по телефону легче соврать, мол, срочно по работе вызывают. А с другой – не повидавшись с ней… что она подумает? Но она, кажется, все поняла. По моему голосу поняла:
– Ты надолго?
– Пару дней… До экзамена вернусь.
– Хоть ты побереги себя…
Борт почти полный. Все угрюмы, задумчивы и молчаливы: знаем, куда летим. Война!.. А я устал, устал от всех скрывать слезы и, на мое счастье, прямо на взлете заснул.