ники с краном подсобили. Кстати, был и иной пример – это управитель нашего района прислал своих нукеров выяснить, чем я тут занимаюсь и имею ли на то основания? С документами у меня все в порядке. Впрочем, вряд ли они умели читать, а если умели, то поняли. Главное, больше не беспокоили. Так, очень быстро, буквально за три месяца, прямо к зиме, у меня появился небольшой дом, всего шесть на четыре квадратных метра – я его называл хибарой. А в принципе, все для жизни есть. Небольшие светлые сени. Тут же что-то вроде умывальника – прямо от родника по резиновому шлангу вода самотеком поступает, лишь краник открой. Хотя я для питья беру воду прямо из источника – мне кажется, что пока вода течет, а более стоит в восьмидесятиметром шланге, она портится. Еще в моей хибаре две комнаты – одна как зал, там все мое, главное – печь, самодельный стол, два стула и нары. Другая комнатенка совсем маленькая – вдруг гости какие, или Шовда приедет, она вовсе пустая. В общем, вопрос с жильем был решен. Жить вроде можно и нужно, но нелегко – электричества нет, газа нет, и это не беда, хуже, что здесь, даже в округе, связи нет. Приходилось мне хотя бы через день, как говорится, с гор спускаться, чтобы Шовде позвонить, а она постоянно: приезжай, тебя лечить надо. Надо было, очень надо, опухоль растет. Поэтому я поехал в Грозный.
Я представлял, как нелегко будет получить направление и квоту, а оказалось, очень быстро и четко; врачи предупреждают, что с этим шутить нельзя, и следовало давно все удалить. А еще они предупредили, что хотя «квота» – это гарантия государства на оплату моего лечения в онкоцентре Москвы, но это там лишь пропуск на вход, а платить, и немало, придется – в Москве онкобизнес. С деньгами у меня – туговато. И поэтому мы с Шовдой решили уповать на закон. Выстояли длиннющую очередь в регистратуру – более трех часов. Меня оформили и дали направления на сдачу анализов – их всего двенадцать, а потом врачебная комиссия примет решение. Здание огромное. Где и какая лаборотория и кабинет – непонятно, найти трудно. А найдешь – огромная очередь. Чтобы как-то схитрить, мы с Шовдой в разных местах занимаем очередь. Но и это не помогает, какие-то медсестры без очереди беспрестанно проводят «своих» людей (пациентов). Прием почти у всех врачей лишь до часу дня, так что в первый день мы сдали только один анализ. На второй день поехали с раннего утра, заняли очередь, но успели сдать всего лишь три самых простых анализа. При этом не только я, но и Шовда выбилась из сил. А я ее все время упрашивал – займись своими делами, учебой.
– Нет, – категорично говорила она. – Я должна быть рядом.
– Ты ведь не можешь столько времени терять.
– Ради отца могу… Теперь мы все знаем, процесс ускорим.
Ничуть. Нас даже не принимали. Здесь тоже очень много онкобольных из Чечни, и они все советуют: «Только через фирму. А иначе кранты…». Пошли мы в фирму. Это здесь же. Как бы все официально, но и тут, оказывается, очередь. Вот дела! А прейскурант цен на услуги в долларах. Можно платить в рублях, но курс здесь особый – понятно, что не в пользу пациента, точнее клиента. В общем, с помощью фирмы, но за очень большие деньги, я все за два дня сдал: результат плохой – опухоль злокачественная. Меня направили к врачу, сказав, что это лучший и почти единственный специалист, три года стажировался в США.
Этот врач – завотделением: средних лет, высокий, стройный, подтянутый, и похож более не на врача, а на банкира. И к нему тоже, правда, небольшая, но очередь. Он здесь как полновластный хозяин – барин. Как позже выяснилось с его слов – это отделение, весь этаж, он как бы выкупил, точнее в аренду взял, теперь это как бы его частная клиника под крышей государства, – он платит кому-то дань, а сам должен получать не меньше, чем врачи в Америке, тем более что он монополист на рынке услуг. На меня он даже не посмотрел, правда, все анализы изучал очень скрупулезно и долго, после чего сказал жестко, по-деловому:
– Мне нужен еще один анализ, – он выписал направление. – Отдайте это моей старшей медсестре, она вас проводит – этот анализ стоит двести долларов.
Я даже не посмел что-либо сказать, ушел. На следующий день я вновь у него.
– Так, – резюмирует он. – В любом случае полная картина откроется только на операционном столе. Если метастаз еще нет, то все убираем, вычищаем – это стоит три тысячи долларов. Если они есть, то придется за гортань браться. Это катетер. Всего пять тысяч и катетер отдельно.
– Что значит катетер?
– В коридоре видели…
– Нет! – почти крикнул я.
Он невозмутимо глянул на меня:
– Ваше право… Но чтобы начать процесс лечения, нужно заплатить аванс – сто процентов. Пять тысяч пятьсот.
– Но мне катетер не нужен, – теперь я почти умоляю.
– Это покажет операция. А если не нужен – гарантирован возврат.
Я о чем-то думал, переживал, а он сухо:
– Принимайте решение, там еще люди ждут.
– А как платить? – ляпнул, что думал.
– Просто. Пять пятьсот сейчас. Завтра госпитализация. Через два-три дня подготовки – операция.
– А после операции?
– Неделю содержим.
– А потом?
– Это отдельная тема.
– Что это значит?
– Значит, как будете платить, – тут он сделал какой-то небрежный жест, указывающий на выход.
У меня было еще много к нему вопросов, ведь это очень серьезно, но доктор уже переключился на свой компьютер, и я почувствовал себя так, словно меня буйволица неделю жевала. В коридоре меня ожидала Шовда. Обняла, погладила, утешила:
– Что он сказал?
Я вкратце ответил.
– Мерзкий тип, – постановила она. – Никакого катетера… Тут только что сидел пациент с этим катетером и он мне вот записку дал: «Бегите отсюда!!! Он садист. Только о деньгах думает».
Я эту записку читал, когда вдруг доктор стремительно вышел из кабинета, бросил взгляд на листок в моих руках. Я его тут же от неловкости скомкал. Но он, по-моему, все понял, крикнул в коридор:
– Закройте отделение! Почему пациенты шляются по коридору?! – и, глянув на меня, добавил, – вы побыстрее определяйтесь. Я через пару недель ухожу в отпуск.
– Простите, а какие вы даете гарантии? – вдруг у него спросила Шовда.
Доктор удивился. Оценивающе оглядел ее, словно она его оскорбила:
– А вы, разом, кто?
– Я дочь вашего пациента.
– А! – он еще раз ее с ног до головы осмотрел, перевел взгляд на меня. – Я профессор. Врач. Вижу его и его анализы. И знаю, что надо торопиться. А гарантии, – он вознес руки и взгляд вверх, на мгновение застыл в этой артистической позе, а потом выдал, – пока вы вправе выбирать, – и стремительно удалился.
– Что значит «пока»? – возмутилась Шовда.
Если честно, я пребывал в очень угнетенном состоянии и ничего не соображал. Зато Шовда стала проявлять завидную активность. Мы уже ориентировались здесь, и она вначале повела меня в кафе. Аппетита не было, но она заставила меня поесть. Потом повела в небольшой сквер перед Центром, усадила на лавочку:
– Дада, ты здесь посиди, а я по отделению и по Центру пройдусь, наведу справки.
Ее долго не было, я даже стал чуть волноваться. Но вот она очень торопливо идет – родная, единственная! Очень строгая, бледная – все на нее обращают внимание, она сходу говорит:
– Дада, мы у него лечиться не будем. Он всем больным обещает, что сделает все во благо, и всем, почти всем эти катетеры ставит. А это ужас! Он не врач, он бизнесмен. А о больных, их боли и страданиях – вообще не думает.
– Да, – то ли согласился, то ли спросил я. – Что нам делать?
– В Москве масса других больниц и врачей. Мне уже подсказали… Надо забрать у него наши анализы. Пошли быстрее.
Мы только поднялись на лифте на этот злосчастный одиннадцатый этаж и видим, как закрывается противоположный лифт, а в нем много людей и наш доктор тоже – уже в строгом костюме, портфель в руке.
– А куда он? – спросила Шовда у старшей медсестры.
– Все. Домой. Рабочий день закончился.
– Поехали! – теперь Шовда командовала всем, и она быстро направилась к лифту.
Я даже не понял, что мы вышли из лифта в каком-то полуподвальном помещении, а следом оказались на специальной парковке, где написано «Только для сотрудников ВОЦ». Я не посмел бы, а Шовда прямо выскочила на проезд, преградила дорогу выезжающей машине. Опустилось затемненное окно водителя – лицо удивленно-возмущенного доктора, а Шовда к нему:
– Простите, пожалуйста, мы бы хотели забрать наши анализы.
– Вы думаете они со мной? – не без сарказма.
Машина было тронулось, остановилась, он выглянул и несколько иным тоном:
– У вас квота пропадет.
– Какая разница – квота, без квоты: все ведь за деньги.
– Хе-хе! Разница большая: без квоты вас сюда и не пустят, а если пустят, то порядок цен иной.
Вновь машина было тронулась, но Шовда не отступала:
– Вы можете без этого катетера?
Вновь машина остановилась:
– Я могу! Но делаю и обязан делать как положено врачу, – машина резко рванулась.
Шовда долго смотрела вслед, потом оглядела другие машины и грустно сказала:
– Дада, ты видел его автомобиль? А посмотри, какие у остальных врачей.
Я особо не разбираюсь, но вижу, что вокруг стоят сплошь дорогие лимузины, слышу ее комментарии:
– Мало того, что сами машины сотни тысяч долларов стоят. Им этого мало, посмотри, у всех номера – 001, 002. А у нашего доктора совсем красивый – А 777 АА 77. Это денег стоит. Ха-ха-ха, – вдруг она как-то истерично засмеялась. – Дада, а что мы волнуемся? Он нам катетер не поставит – у нас на это денег нет.
Было бы смешно, если бы не так грустно, – ведь весь мой, точнее наш, капитал даже двух тысяч долларов не составляет. При моей пенсии около трехсот долларов в месяц – это нищета, плюс моя болезнь. Однако Шовда отнюдь не унывает. На следующий день мы вновь были в онкоцентре, а наш доктор отсутствует, и еще пару дней его не будет – симпозиум. Это Шовду не остановило. Она обзвонила знакомых земляков и от них узнала, что в «Национальном медико-хирургическом центре им. Пирогова» есть профессор-чеченец, который может помочь. Мы поехали на другую окраину Москвы, на север. Оказывается, есть в Москве хорошие лечебные учреждения. В отличие от онкоцентра, сюда просто так не зайдешь – только по направлению из поликлиники, а в поликлинике принимают только по московской прописке или по направлению из республики. Ни того, ни другого нет, но земляк помог. И это совсем другая больница, и здесь совсем иная атмосфера и отношение.