– На военных вертолетах и самолетах здесь нельзя летать – это и понятно. А дельтаплан – это мирная легкая авиация… Жаль, мне нельзя. Пока нельзя. Боевики и прочее. А вы летайте. Только недалеко, а то в Грузию еще улетите. И шлем – обязательно. Я вам подарю.
Мне он стал симпатичен, чем-то, даже внешне, он мне напомнил Максима. Мы тепло расставались, и уже будучи в машине он вдруг сказал:
– Кстати, ваш комендант, впрочем, я сам напросился, пригласил меня на день рождения. Здесь внизу вроде его фазенда. Там барашки, рыбалка, охота на медведя и прочее. Вы там будете?
«Нет!» —жестом показал я.
– А это не опасно? Боевики, да и сам он…
Я повел плечами.
– Понял. Посмотрим, хотя все-таки заманчиво и интересно.
Они уехали. Я схватился за голову: моя «цель» объявится здесь, а я винтовку просто профукал. Вновь закипело все внутри. Вновь я не любуюсь миром, а хочу смотреть сквозь прицел. Хочу навести мушку на «цель», цель и смысл моей жизни. Мне нужно оружие, хотя бы была моя двустволка… Куплю. Я вспомнил участкового, а он сам приехал – мрачный, встревоженный. Отвел меня подальше от машины и почти шепотом:
– К тебе вновь пограничник приезжал? С женой?.. А зачем?
Я повел плечами, а он продолжает:
– Что-то твой «родственник» совсем свирепым стал. Всех подозревает. Кстати, а тебя этот пограничник сегодня спас.
«В каком смысле?» – жестикулирую я.
– Не знаю с чего бы, но твой «родственник» злой как никогда, с утра явился, сам развод провел и приказал тебя доставить в райотдел как нарушителя воздушного пространства.
«Ну и что?» – опять жестами спрашиваю я.
– Уже выехали, но увидели здесь полковника с женой.
«Испугались?» – уже пишу я в блокноте.
– Задумались… Ведь полковник ФСБ просто так по горам, тем более с женой, мотаться не будет… Но я бы тебе посоветовал отсюда убраться. Хотя бы на время.
«С чего бы так?»
– Уж больно злым и подозрительным стал наш начальник. Скоро выборы президента. Будут перемены, ему несдобровать.
«А когда у него день рождения?» – вдруг написал я.
– На днях… А что?
«Мою винтовку. Заплачу», – пишу.
Каким-то отрешенным взглядом он уставился на меня, потом вдруг усмехнулся:
– Ты как будто старый и больной, а такой запал… Весь в тебя был твой младший.
Наверное, впервые он сам заговорил о моем младшем сыне. И вообще, участковый был сегодня каким-то не таким – слишком задумчивым и серьезным. Не ответив на мой вопрос, он тронулся к машине. Я его догнал, вновь сунул под нос блокнот.
– Ты опять о своем? – недоволен он. Пнул злобно небольшой камушек, тот покатился вниз, полетел в ущелье – глухой стук. Туда мы оба посмотрели, а он спросил:
– Туда ты кассету бросил?
Я напрягся, машинально промычал «Угу».
– Я ее нашел… Только в воде. Так что запись не разобрать, все расплылось. Я ее даже в лабораторию в город возил – не восстановить. Может, ты расскажешь, что там было.
Я молчу, думаю, не знаю, как быть, а он опередил:
– Впрочем, я об этой записи года два-три назад уже слышал, приблизительно знаю. И скажу так. На войне всякое бывало. И если человек совершил зло, но покаялся и извинился, то его, мне кажется, можно и нужно простить, и так стольких потеряли, а жить дальше надо… Но он, мало того, что не хочет все осознать и покаяться, наоборот, он хочет – а может, это сверху приказ – чтобы мы все от всего родного отреклись и стали если не предателями, то холуями… Вот где беда?
Он замолчал, а я написал: «Пройдет у него, у них? Получится?»
– Вот, – он показал дулю.
Я был в шоке от его откровений, а он усмехнулся и продолжает:
– Как и ты – жду я момента. А этот сука – нюх у него собачий, словно по моим глазам читает, на меня косится, пристает, – тихо процедил он.
Слезы накатились на мои глаза. Я его обнял – крепкий, молодой, теперь как сын родной. Сквозь слезы почти ничего не видно, но я все равно быстро написал: «У тебя семья, дети. Не глупи. А мне терять нечего. И я, только я и в первую очередь я должен. Только верни винтовку».
– Ха-ха! – засмеялся участковый. – Ты думаешь, он на свою поляну приедет. Ни за что. Он теперь даже своей тени боится. Никому не верит и не доверяет: по себе судит.
«Он пограничника пригласил», – пишу я.
– Да?.. Но пограничник тоже не приедет. Думаешь, полковник дурак, чтобы здесь в ущелье чей-то день рождения отмечать. Это все для приличия. И вообще-то, забудь эту детскую забаву… Во-первых, винтовки у меня нет. Во-вторых, вон оттуда, из своего устроенного логова, ты не попадешь – далеко.
От этих слов я вообще в шоке – думал, что никто не знает… а он, видя мою реакцию, улыбаясь, продолжает:
– А в-третьих, попадешь ты – не попадешь, тебя-то сразу вычислят и замочат. Ты самоубийца? Хотя бы о своей дочери подумай. Кроме тебя, у нее никого нет.
– У-у! – замычал я.
Он схватил мою руку.
– Ты ведь знаешь, наверное, – моя сестра и Шовда постоянно в контакте, и твоя дочь умоляет – я передаю – хотя бы на зиму уезжай к ней. Поживи спокойно. А тут выборы на носу – я уверен, сын первого Президента выиграет их, и тогда мы всё и всех поставим на место, мы победим, и Бог нам в этом поможет. Договорились?
– У-у! – я не знаю, что написать, вновь мычу – доводы его веские и аргументированные, и он ставит точку в моих сомнениях:
– Пожалей Шовду. У нее и так столько в жизни потерь… А с этим и со всеми нами Бог разберется… Собирайся.
3 ноября, ночь
Знаю и чувствую, что я уже закругляюсь и что должен подводить некий итог своей писанины, а может, и всей моей жизни. По правде, с какой-то пафосной целью я стал вести эти записи. Даже надеялся раскрыть смысл хотя бы моей жизни. Не смог, и до меня, как мне кажется, никто не смог и потом не сможет, ибо жизнь – это очень сложное и непредсказуемое понятие.
А какие-то законы? Они вроде общеизвестны, но каждый человек их понимает по-своему. И это немудрено: появился новый термин – человеческий фактор, что значит – многое зависит от психики и природы человека. И тут ничего удивительного нет, потому что там, где война, там даже незыблемые законы природы подвержены колебаниям и изменениям. Приведу наглядный пример: моя телефонная связь. Бывает так, но это очень редко, что даже в моей хибаре мобильник работает. А бывает так, что мне приходится взбираться на самую вершину ближайшей горы, но и тогда связи нет. Хотя ретранслятор там же, у пограничников, и частота волн и все прочее вроде прежнее, а связь то есть, то нет. Некий парадокс в законах физики – может, влияет состояние атмосферы, то есть природные факторы. Сколько же тогда таких парадоксов в человеческой жизни, когда все зависит от столь изменчивого человеческого фактора? А я пытался смысл жизни понять… Не понял: все изменчиво и противоречиво. Незыблема только – может, в этом и смысл? – семья! У меня лишь одна дочь осталась, и я порою два, а то и три раза за день на высокую гору поднимаюсь, чтобы голос ее услышать, и всегда одно и то же:
– Дада, когда ты приедешь? Прошу, очень прошу.
«На днях», – отвечаю я, и все. Все…
Это парадоксально, но я больше писать не мог, расхотел. Да и о чем писать? Ведь известно, что писать надо лишь тогда, когда не можешь не писать, когда хочется выговориться, хотя бы что-то сообщить и чем-то поделиться. А если можешь не писать, то лучше не пиши! Это лучше для всех. И я знаю, что в Европе я писать не буду. Там жизнь спокойная, монотонная, хорошая, и писать не о чем. Так бы моя рукопись (вот как я о своей писанине!) и оборвалась, как пересохший родник (вот с чем сравнил!) … Однако я еще не уехал, только собрался, как до зари, только-только светало, стук в дверь – мальчик-односельчанин.
– Этой ночью на участкового совершено покушение. Тяжело раненный, он доставлен в городскую больницу.
Чуть позже по местному радио объявили, что в горном районе боевиками совершено покушение на работника милиции. Не раздумывая, я отложил свой выезд на неопределенное время. Сразу же пошел в центр села, там все рассказали. Обычно в горной местности по ночам никто не передвигается – опасно: и боевики, и авиация, и все, что угодно, может случиться. Однако уже в сумерках участковому по рации сообщили, что на одной из проселочных дорог кто-то увидел в кустах пакет – может, фугас. Приказ – проверить и доложить. Участковый поехал – пакет был, в нем бытовой мусор. Так он по рации и доложил, но с него потребовали составить – и немедленно! – положенный в таких случаях письменный рапорт. Все он исполнил и, видя, что уже ночь наступила, хотел в райцентре переночевать, но начальник из города позвонил – рано утром в горы на вертолете прилетает какая-то делегация по строительству школы, надо быть на месте, встречать.
Участковый что-то заподозрил, да и требование странным показалось. Но ехать надо. Машина у него по бокам и по полу обложена бронежилетами, а на сей раз он и на себя надел бронежилет, а на голову каску. В километре от нашего села, прямо у моста через небольшую речку, машина участкового подорвалась на фугасе. Он был ранен в нескольких местах, но бронежилет и каска защитили жизненно важные органы. Ну а в целом, участковому просто повезло – основная взрывная волна угодила лишь в заднюю часть машины, которую вместе с водителем здорово тряхнуло, но не опрокинуло, и мотор не заглох, а главное, сам участковый, как говорится, «стрелянный воробей», ко всему был готов, и тут не растерялся, сумел выжать акселератор газа и на спущенных колесах, просто на дисках, к селу помчался и на ходу успел сообщить по рации своим коллегам о случившемся. Вопреки приказу, сослуживцы участкового на трех машинах тотчас выехали на помощь товарищу. В первую очередь раненого завезли к местному опытному хирургу, и тот сделал все, чтобы уменьшить потерю крови, а потом помчались в город – только там была одна более-менее функционирующая больница. Поместили участкового в реанимацию. У него осколочные ранения обеих ног и правой руки. Но самое опасное – ранение в шею. Как сказали врачи, состояние тяжелое, но стабильное. И мое состояние стало тяжелым, только не стабильным. Я ощущал, что этот удар не только по участковому, моему негласному покровителю, и даже не по мне, – этот удар по последним корням и устоям. А я, получается, испугался и бежать. С другой стороны, Шовда все звонит, одно за другим сообщения присылает. Она уже в курсе, так и пишет: «Следующий теракт будет против тебя, против тех, кто против! Дада, прошу, ради меня выезжай. Пожалей меня. Ты у меня один остался». А я чувствую, что и здесь я один остался. Это не в смысле одиночества, а это – «последний из могикан». Но я не Чингачгук. В принципе, я бессилен. И только теперь понимаю всю роль нашего участкового – все-таки мощная была у меня защита и поддержка. Теперь один: старый, беспомощный. И я все думаю: уеду – трус, не уеду – Шовду жалко, и со мной в три секунды ныне разберутся… Вот уже едут. Я слышу нарастающий шум двигателей. К моему удивлению, это машина пограничников. Те же бравые ребята из охраны, тот же полковник, теперь снова в солнцезащитных очках.