Я стал с нетерпением ожидать, а тут вновь sms от полковника: «На поляну приедете? Я здесь».
«Конечно, нет».
«И правильно. Тоска. Тупость. Пьянь… Про деньги… Я уезжаю с гулянья. Что еще нужно?».
«Нет. Огромное спасибо!»
А он почему-то ответил: «Счастливого полета! У вас и имя красивое и обязывающее: Стигал – Небо – Полет!».
По номерам и внешнему виду я сразу же определил «уазик» пограничников. Вся машина затонирована, никого не видно, я сходу открыл заднюю дверь и сел. Впереди двое военных. Они поздоровались и сами указали маршрут. Я в ответ промычал. Скорость впечатляла. Ни на одном блокпосту даже не остановили. Ровно три часа пути, и я всю дорогу рассчитывал план своих действий. Мы проехали центр нашего села. Но до моей хибары я не доехал, попросил довезти до последнего подъема, у поворота остановить. Иначе могли прямо с поляны эту машину увидеть и, конечно, услышать. Хотя последнее навряд ли – по всему ущелью рев какой-то дешевой попсы. Мне кажется, полковник специально уехал с поляны и с какой-либо вершины, может, наблюдает за мной. Но это меня уже не интересует, и он не помешает, лишь бы нукеры внучка меня не засекли. Первым делом я зашел в хибару – надо было взять штык-нож, чтобы плиты раздвинуть. После этого я полез вверх по склону. Солнце уже садится, прямо в спину светит: жарко, весь вспотел. Себя корю – как я снова не догадался хотя бы из любопытства свой тайник проверить? Знаю – это память о сыне, он здесь часто бывал – больно. Но сейчас час расплаты настал. Сразу видно, что не я и не мой сын здесь были последними. Очень все неряшливо, и пройдись кто здесь – сразу бы обратил внимание. Правда, сейчас это даже к лучшему: быстро я валун отодвинул, заглянул – вот оно! Мое оружие! Оружие возмездия!
И бросил участковый все здесь не как положено – не в смазке, без целлофана и мешковины. Но это сейчас во благо – время терять не надо. Я не стал брать прибор ночного видения с батареей – тяжело, и даже глушитель не взял. Зато взял весь боезаряд – как в сына стреляли, весь в ход пущу. А солнце не остановить, вот-вот опустится до одной из вершин, я же лишь спустился к хибаре. До моей «лежки» идти – времени в обрез, да и риск, могут заметить. А от дома стрелять – далеко, но я ведь пристреливался. Без глушителя можно, и я так жажду, уже готов – прямо из дома, чуть приоткрыл окно. Но вижу не все. Что-то ранее не учел, а сейчас – поздно. И тут вспомнил о чердаке. Позиция выше, и гораздо лучше все видно. Но так стрелять нельзя – у меня лишь один шанс, а руки от пота мокрые, дрожат, сердце колотится, дыхание все собьет. Я знаю, что надо успокоиться, осмотреться, все привести в порядок и пока просто наблюдать. Я лиц не различаю, зато полная картина передо мной, почти всю поляну вижу. Вроде я в порядке, и руки тщательно вытер какой-то брошенной здесь мешковиной. И, наконец-то, оптику навел, навел долгожданный прицел на его рожу, но его башка пьяная все вертится, и он сам туда-сюда мечется – орет, то хохочет, то танцует. А тут он и вовсе под навесом исчез – появился, вновь исчез. Нервы мои – на взводе, расстояние – предельное, солнце вот-вот сядет, а тогда температура резко спадет, и начнется ветер. На такой дистанции скорость пули под конец ослабнет, и ветер ее с курса собьет. Я все это понимаю, боюсь нечаянно на курок нажать, а надо. Хочу! Должен! Столько мечтал! И вдруг вся поляна в пьяном восторге словно взорвалась. Долгий сигнал, подъезжает машина. Все бросились навстречу, мой внучок во главе. А из машины выходят три девушки – красавицы. Всех трех он поочередно обнимает, в щечки целует. Я четко вижу расплывшуюся в довольстве его морду, и прямо жажду нажать курок, но нельзя – на таком расстоянии цель должна быть статична. Это без сомнения, и я еле-еле сдерживаюсь. А там женщины, всякое может быть, вдруг вовсе в вагончике уединятся… Однако мне повезло. Ведь должно же и мне когда-нибудь повезти!? Это мой любимый внучок – я по губам понял – дал команду музыку убрать. А следом я уже слышу его сытый, пьяный, командный клич:
– Все к столу!
Он во главе. В его руках огромный бокал. Услужливый нукер, кажется, тот, что меня «выселял», до краев наливает коньяк. Я даже название вижу – «Хеннеси». Бокал поднимается. Он тост говорит. Что говорит, я не слышу, и не надо. Главное – на застывшую цель я убийственный крестик навел. От движения его скул тонкая мембрана виска легкими волнами колеблется – как маячок для моей пули. Ну, теперь как положено: глубокий вдох, дыхание затаить, очень плавно палец согнуть… Не смог, как и в тот раз, не смог, ствол опустил. Не могу я в дядю Гехо стрелять. Это он. Точно он. Его бородатый профиль. После этого выстрела меня убьют. Предстану я перед дядей Гехо. Что я ему скажу? Отомстил. Подонком оказался твой внук… А он действительно подонок.
А что я своему сыну скажу?
Я вновь быстро оптику навел. Вновь четкий портрет, профиль. Тост продолжается, но мне кажется, что это дядя Гехо мне говорит:
– Их-то, молодых, купили, подставили, обманули, развели – они стали врагами. Но ты ведь взрослый и мудрый, а тоже за оружие… Вот этого от тебя ждали и хотели? Стреляй!
Опустилась моя винтовка – руки вновь дрожат. Я весь в поту. В моих висках барабанный пульс, и они вот-вот изнутри лопнут, горячая кровь фонтаном оросит мой трусливый мозг. Инсульт – вот мой печальный конец на чердаке под торжество новых хозяев. И в подтверждении этого – громогласный возглас внучка! Даже горы эхом сотряслись, даже перепонки в ушах сжались. А гости и нукеры внучка его клич хором поддержали – тоже заорали, завизжали, и горное эхо в такт им писклявым стоном по ущелью понеслось. Даже горы – я ведь слышу, понимаю их – надо мной плачут, а может, даже насмехаются:
– Выродился славный род!? Другие здесь жить должны?!
– У-у! Нет! – замычал я. Вскочил. А руки дрожат, скользкие, усталые. Тут я вспомнил про дельтаплан. Сообразил сделать из него опору. Сам на колено встал. Быстро оптику навел. Теперь я нажму во что бы то ни стало, нажму… А картина иная: та и не та. Вновь профиль дяди Гехо: его родное лицо, оно все более и более вздымается, а впритык с этим лицом – грязный, волосатый, большой кулак жадно сжимает фужер. Вот мой враг! Вот этой рукой, пальцем этой правой руки в моего сына пули пускал… Я быстро вздохнул, затаил дыхание и, плавно, но неотвратимо нажимая на курок, взял цель прямо между кулаком и лицом – они слиты, пусть пуля сама решит, выберет…
Мощный щелчок. От резкого удара в плечо я аж отлетел, на мгновение потерял реальность. И наступила тишина, только сухое эхо выстрела с вольным удовольствием по горам витает. Я вновь прильнул к оптике. Я ведь об этом мечтал! Большой стол, и все на нем перевернуто. Все попадали или разбежались. А в центре поляны корчится от боли на траве одинокий внучок. Попал прямо в кисть, вся раздроблена, висит. И теперь я вижу истинный образ – маска дяди Гехо коньяком смылась, а на этой страдающей и испуганной роже кровь внучка из царапин от разбитого фужера. Цель поражена! Я спокойно мог, и может, должен был добивать, по крайней мере, на радостях просто выпустить заряд, хотя бы как салют! Отстоял свои горы! Но я не хотел, не хотел больше стрелять, не хотел, чтобы более по этим горам эхо выстрелов носилось. Прямо с чердака я со всей силой и радостью бросил в ущелье оружие. Следом быстро спустил во двор свой дельтаплан. Вспомнил про подаренный шлем. Но зачем мне лишний вес? Да и мысль, как вся жизнь, должна быть свободной. И зачем мне деньги в кармане – тоже лишний груз, смерть бесплатна!
Я разбежался и бросился навстречу солнцу, теплый, родной, благодатый ветерок подхватил меня, понес, вознес. И когда я пролетал над поляной, я напоследок глянул вниз и сразу понял смысл жизни – под конец не ползать, а в мечтах взлетать. И я летел! Все выше, выше, и я понял еще, что прекрасен и красив не только мой край, но и весь Кавказ, весь мир и все мое небо… И это небо всегда ясно. Под небом места много всем, и я, теперь в нем растворяясь, хочу напомнить вам: – зачем?
Вместо авторского прощания
Как-то мой друг сказал:
– Я на днях оперировал одну женщину, ее сын участковый в высокогорном селе. Говорит, у них горы потрясающие, приглашает посмотреть, оценить, погостить.
Поехали. Картина действительно невообразимая, неописуемая, но наше внимание привлекло нечто иное: прямо на противоположном склоне горы, на вершинах деревьев, на этом сочном зеленом фоне – красно-белый треугольный предмет.
– А, – сказал участковый. – Мы называем это – флаг Стигала, теперь как наш древний стяг-символ.
Тут он вкратце поведал нам судьбу односельчанина и под конец добавил:
– Прямо в воздухе из всех орудий, даже гранатомета, стали в него стрелять. Там дельтаплан разбился. А это крыло на вершине застряло.
Печальная история, а он продолжает:
– Я и тогда был здесь участковым, но в то время лежал в больнице, – он показал шрам на шее и продолжил. – Раненный Стигалом наш начальник приказал даже дом Стигала сжечь. До поджога наш односельчанин, парнишка, кое-что попытался вынести из дома – небольшой чемоданчик. Стигал накануне собирался к дочери в Европу. В этом чемоданчике были две-три его тетради – типа дневниковых записей… говорить он не мог.
– У него был катетер? – вдруг вырвалось у меня.
– Да, – удивился участковый, – а ты его знал?
Оказывается, знал. Несколько лет назад, когда моему двоюродному брату поставили диагноз – онкология, я вместе с ним оказался в Москве, в онкоцентре на Каширке, там мы встретили пациента-земляка. Последний не в первый раз был здесь, на очередном обследовании. И как ни странно, он абсолютно не был похож на остальных больных – уже пожилой, но видно крепкий, высокий, широкоплечий, а лицо светлое, даже яркий румянец на щеках, и главное, глаза – очень голубые, ясные, живые. Правда, он говорить не умел, как глухонемой жестикулировал, – убеждал нас, что здесь лечиться нельзя, врачи – мясники, мол, ищите другую больницу, где и лучше, и дешевле. А для доказательства расстегнул рубашку на груди. Признаюсь, мне стало плохо. Нас не надо было более уговаривать – мы спешно ретировались из этого лечебного заведения, а у самого лифта вдруг появился этот больной.