Мы сели за один стол, и Айви сказала, что уже вовсю планирует закадрить своего доктора и что Вильям и я созданы друг для друга. Как Ромео и Джульетта, как Тристан и Изольда… Пф-ф…
Я слушала вполуха, не слишком вникая. Не знаю, что там творится у этой парочки, что за рокировки они устраивают, но я помню, что не успели высохнуть наши гидрокостюмы, как Вильям уже выбросил меня из своей жизни. А еще я помню его состояние у дверей ее палаты – он тогда чуть не свихнулся, так переживал… Этого достаточно.
И больше я не хочу обо всем этом думать.
Операция прошла успешно. Спина и шея потихоньку восстанавливались. Невидимые мастера чинили меня медленно, но верно. Мне с каждым днем становилось лучше. Я выбралась из кресла-каталки и стала ходить с опорной тростью. Гуляла по зимнему саду – мокрому и полному слизняков. Ярко зеленела газонная трава, ветер ворошил пушистые головы пальм, умывались дождями вечнозеленые розмарин, лавр и остролист. В кустах мерзли и ждали весны маленькие пташки с алыми грудками…
Здесь, дома, все было спокойно. Здесь никто не выдергивал из тебя сердце, чтобы сначала разбить, а потом растоптать осколки. Никто не ставил на тебя и не охотился за тобой. Никто не посягал на тело и душу.
Но что-то давящее было в стенах родного дома. Что-то очень тоскливое. Возвращаться домой на праздники, чтобы провести время с родителями – это одно. Возвращаться туда, чтобы больше никогда не уезжать, – это другое.
Я чувствовала, что мое место больше не здесь, но не могла найти в себе силы снова вернуться в университет. Снова видеть там его.
Родители подбадривали меня, рассказывали о том, как важно не замыкаться в себе, что бы ни случилось. Сейдж устраивал мне сеансы психотерапии. Бекки подпевала ему. Бабушка – вот кому сопротивляться было сложнее всего. Она начала твердить, что уже совсем старая и что увидеть меня в мантии выпускницы и четырехугольной академической шапке с кисточкой – ее заветная мечта.
Старая, как же. Носится на спортивной машине, устраивает покерные вечеринки со своими друзьями-стариками и кокетничает с молодыми парнями в гольф-клубах. Не знаю, кто у нас старая, но точно не она.
Без понятия, чем бы все закончилось, если бы мне не написал Крейг и не спросил, как дела.
Я рассказала, что дела так себе. Что в универе меня постигло разочарование и тоска, и я туда больше ни ногой. Он написал, что все скучают по мне и требуют продолжение про принцессу Стигмалиона. Я ответила, что продолжения не будет, потому что принцессу снова бросили в заточение. Слово за слово, и я выложила все, что со мной приключилось. Ну, почти все. Мне нужно было кому-то это рассказать.
«Знаешь что? Не все принцессы нуждаются в спасителе в золотых доспехах. Некоторые, я уверен, могут позаботиться о себе сами», – написал Крейг, а потом взял и приехал меня проведать, чем поверг в шок моих родителей.
Они смотрели, как я гуляю по саду, а потом пью на кухне чай с незнакомым двухметровым синеглазым парнем, с которым познакомилась в Интернете, – и страшно нервничали. Можно сказать, молчаливо истерили. Хотя Крейг был само очарование, держал десертную ложку, оттопырив мизинец, цитировал классиков и выглядел приличней некуда.
Потом Крейг сказал, что ему пора, и попросил проводить до машины. И там сказал, что в университет стоит вернуться хотя бы потому, что жизнь коротка.
– Грейс умерла, – добавил он, забираясь в свой «Рейндж Ровер». Потом порылся в бардачке и протянул мне рисунок, сделанный неуверенной, словно детской рукой. На рисунке была изображена фигурка с двумя косичками.
– Твои волосы тогда были заплетены в косы. Грейс запомнила тебя, – заключил Крейг, попрощался и уехал. А я так и осталась стоять посреди двора, под дождем, держа в руках зонтик, содрогаясь от холода и утирая слезы.
«Привет всем. Я знаю, что вы ждали меня, но у меня были тяжелые времена. Я влюбилась так отчаянно, как влюблялись только томные барышни из позапрошлого века. Полтора часа неземного счастья, а потом все закончилось.
Как, блин, кино! Побежали титры, включился свет, и я обнаружила себя в затхлом зале посреди рассыпанного попкорна, пустых стаканов от колы и людей, спешащих опорожнить мочевой пузырь. Я все сидела и сидела, не в силах поверить в конец, пока не подошел работник кинотеатра и не сказал: «Отправляйся-ка домой, деточка, мы закрываемся».
И я отправилась домой. А что было делать?
Но хорошо, что есть люди, которые появляются в нужный момент и говорят, что надо двигаться вперед. Что фильмы в кинотеатрах крутят круглосуточно. Что билеты всегда в наличии. Что жизнь коротка, как короткометражка, и нужно поторопиться.
Поторопиться жить».
Комментариев почти четыре сотни: все очень рады, что мне лучше. Вот прям очень.
Я вернулась в университет. Снова сидела в студенческом кафе, едва веря в то, что сделала это. Брианна уминала мясной пирог и без остановки докладывала последние новости. Адель пыталась одновременно красить губы, пить сок из стакана, набивать сообщение бойфренду и о-о-очень громко материлась по-русски, когда помада упала в стакан, а ее эротическая эсэмэска бойфренду почему-то отправилась маме. Даррен в футболке «Бог спортзала» жевал вареную грудку, запивая протеиновым коктейлем, и спорил с Патриком о том, можно ли стерилизовать котов в три месяца (Патрик был за, Даррен – категорически против).
– Как ты себя чувствуешь? – поинтересовался Патрик, выискивая признаки скрытой депрессии на моем лице.
– Отлично. Разве по мне не видно?
– Ну тушь слегка размазана, как будто ты плакала…
– Я не плакала, – заспорила я. – Я просто хреново крашусь.
– Ладно-ладно, – рассмеялся он. – Но если что вдруг…
– Если вдруг захочется прекратить свое бессмысленное существование, то сразу звоню тебе!
Патрик подмигнул и отсалютовал бутылкой с колой.
– Лори, – прочистила горло Брианна, – а теперь расскажи-ка нам, почему Вильям Веланд приходил к тебе в палату? Мы с Адель, да будет тебе известно, чуть со стульев не попадали.
– Просто мы подружились с его сестрой, а она попросила его передать мне… одну книжку.
– Ва-а-у-у, кни-и-ижку! – начали дразнить они. – Мы тоже хотим эту книжку. А книжка у него очень большая? Читали бы и читали. Под одеялом. Всю ночь.
– Прекратите, – рассмеялась я, опуская взгляд в тарелку. – Клянусь, просто книга.
– Что-то я не припомню у него никаких книг, – толкнула меня в бок Брианна.
– Он ее в машине забыл.
– А, ну да, – рассмеялись они.
– Кстати, ты слышала, что его судить будут скоро? – спросила Брианна, понижая голос.
– Слышала…
– Надеюсь, оправдают, ведь он всего лишь отомстил за свою девушку.
– Господи, это так романтично, – вздохнула Адель.
– Настоящая любовь, – не сдержалась я, зажмуриваясь. Как же больно. Даже если взять вилку и воткнуть в ладонь, то, наверное, будет не так больно.
– Ходили слухи, что они расстались, но они по-прежнему часто обедают за одним столиком, – сказала Брианна, понижая голос. – Так что думаю, слухи, как обычно, врут.
– Точно врут, как он может оставить ее сейчас, когда она только-только оклемалась?
– Тихо, – скомандовал Даррен, и мы замолкли.
В кафе вошел тот, кого они секунду назад так активно обсуждали, – и мой пульс тут же зачастил так, словно я только что пробежала марафон. Я низко опустила голову: мое лицо практически лежало в тарелке с салатом, еще чуть-чуть и мне бы пришлось снимать с лица листья шпината.
– Нет, ну какие же у него все-таки дельты и широчайшие, я просто отчаялся накачать… – снова завелся Даррен.
– Да-да, мы тоже отчаялись, – хохотнула Брианна, провожая Вильяма взглядом. – И пол-универа отчаялось. Хотя некоторые не теряют надежду. Смотрите, вон та рыжая – как там ее, Дженни? – почти залезла ему на руки. А ведь они с Айви типа подруги.
Я фыркнула. Прямо в салат. Подняла лицо, чтоб посмотреть на весь этот беспредел, и – встретила обращенный на меня взгляд. Северное небо, буря, грозы, затяжная зима – все было в этом взгляде. Дыши, Лори, дыши. Воздух вокруг есть, это только кажется, что его нет…
Вильям не ожидал меня здесь увидеть. Был удивлен и рад. Нет, рад скорее был оттого, что Дженни так щедро выдает ему авансы.
Линию его взгляда пересекла чья-то фигура: в кафе пришла Айви. Как быстро она пошла на поправку. Теперь она уже не была едва выжившей жертвой зомби-атаки, какой я видела ее там, на лестничной площадке, стоящей за спиной Вильяма. Теперь она снова стала той Айви Эванс, которой все нипочем: ни маньяки, ни завистники, ни обнаглевшие малолетки, увивающиеся за ее парнем.
Айви присела за тот же стол, за которым сидел Вильям, начала со всеми болтать, кивать и ронять тут и там ослепительные улыбки… Это хорошо, что горе не сломило ее. Что она нашла в себе силы снова жить полной жизнью. Наверное, я тоже смогу.
Я наспех доела салат, наврала подругам, что забыла книгу в аудитории, и сбежала из кафе. Если можно было назвать побегом шаткое ковыляние с использованием опорной трости. Потом втащила себя в туалет, забилась в кабинку и глубоко вздохнула, вспомнив о воздухе только сейчас.
Ничего, это пройдет. Это просто с непривычки. Потом я научусь смотреть на него спокойно. Научусь смотреть и не истекать внутри кровью. Ради родителей, ради бабушки и всех, кто верит в меня.
Я сменила жилье. Одно воспоминание о старой квартире вызывало суицидальные мысли. Сейдж помог найти новую и перевезти туда вещи. Правда, она располагалась не слишком далеко от старой – можно сказать, через дорогу – но я была довольна. Университет по-прежнему близко, а Вильям уже далеко.
В этом жилом комплексе тоже было много студентов. Жизнь текла и пульсировала в коридорах. Красивые девушки дарили жаркие поцелуи своим парням на лестничных площадках. Этажом выше кто-то регулярно пересчитывал струны у своей гитары. На подоконниках росла герань и некоторые другие, не слишком одобренные полицией растения. На площадке перед домом располагалась велосипедная парковка, крытая прозрачным поликарбонатом, которая опустевала по утрам и снова заполнялась вечером велосипедами на любой вкус и цвет.