– Лори, что ты там шепчешь, милая? – заглянула в комнату мама.
– Я хочу, чтобы он был в порядке, чтобы с ним ничего не сделали…
Мама села на кровать и взъерошила мои волосы, как будто мне все еще было пять лет и я боялась темноты.
– А что с ним может случиться, Лори? Физиономию ему начистить будет сложно, иначе бы этот Фьюри не упустил свой шанс. Сломать морально – тоже вряд ли. Пока человеку есть, о чем мечтать и чего ждать, – его не сломаешь. Относиться к нему будут хорошо: во-первых, все понимают, что он там незаслуженно, а во-вторых, Ральф знаком с начальником Кастелри и постарается замолвить за него словечко. А что еще может случиться? Ну разве что сокамерник попадется не ахти или еда будет не очень…
– Прости, мам, но это звучит наивно. В тюрьмах убивают, калечат и насилуют…
– Не везде и не всегда, – возразила мама. – Окажись Вильям в тюрьме где-нибудь в Восточной Европе, то, наверное, ему пришлось бы несладко. Но здесь…
Я закатила глаза и нервно рассмеялась. Что моя мать может знать о подобных местах? Да ничего. Но она словно мысли мои прочитала, потому что вдруг замолчала и начала разглядывать потолок, почесывая подбородок аккуратно накрашенным ногтем. А потом выдала нечто, что далеко не каждый однажды услышит от собственной матери:
– Я провела два месяца в тюрьме Уитфилд, когда мне было семнадцать.
– Что?! – моргнула я.
– Глупенькая канарейка из хорошей семьи стала встречаться с человеком, о котором ничего не знала, и даже собралась махнуть с ним на курорт. А этот мерзавец подложил ей в чемодан кое-какие вещества, за попытку провоза которых ее из аэропорта увезли сразу в следственный изолятор.
– Ты шутишь…
– Если бы! Я отделалась легким испугом, потому что никогда не попадала в подобные истории и потому что полиция быстро взяла след того, кто меня подставил. Но успела… окунуться в среду и могу сказать, что если в тюрьмах все по-старому, то у Вильяма есть отдельная камера с душевой, телевизором и холодильником. И в его распоряжении библиотека, спортзал и настольные игры. Довольные заключенные – тихие заключенные. А начальство просто обожает тихих заключенных.
Я добрых пару минут не могла выдавить ни слова. А потом, когда дар речи вернулся, захихикала:
– Моя мать – наркокурьер. С ума сойти!
– Смейся, смейся, – проворчала она. – А представь, что чувствовала семнадцатилетняя дурочка, когда ее с четырех сторон обступил конвой с автоматами и собаками. Видит бог, тогда мне не помешал бы большой толстый памперс… Кстати, тогда-то я и познакомилась с твоим отцом. Он проходил юридическую практику после университета и заявился на экскурсию в тюрьму для несовершеннолетних… Только бабушке не говори. Она до сих пор думает, что мы познакомились в картинной галерее… Ты наконец-то улыбаешься. Тебе лучше?
– Намного.
Мама укрыла меня одеялом и заглянула в глаза:
– Я очень надеюсь, что Вильяма выпустят после апелляционного суда…
– И я тоже.
– Чем вы планируете заняться после того, как его отпустят?
«Три недели будем не вылезать из постели…»
– Я бы хотела… съездить с ним в Норвегию.
– Здорово. Там очень красиво. Мы с папой бывали там. И, кстати, будем только рады, если вы с Вильямом начнете встречаться.
– Я тоже буду рада начать с ним встречаться. Так что если он не найдет там себе горячего любовника, то, скорее всего…
– Лори! – расхохоталась мама. – Не сходи с ума!
Она обняла меня и ушла в свою комнату. После разговора с ней даже темнота показалась не такой темной. Как здорово, когда есть с кем поговорить. Это почти такое же счастье, как прикосновение.
– Сюда, мисс Макбрайд. – Конвоир, совсем молодой плечистый парень, вел меня в комнату для встреч. Я шла следом, едва касаясь земли. Я не видела Вильяма почти три недели. Отец отправился в кабинет начальника тюрьмы, чтобы уладить кое-какие формальности, а мне разрешили сразу встретиться с Вильямом.
Я вошла в узкое, словно сдавленное со всех сторон серыми стенами помещение. В одну из стен были врезаны четыре окна с толстенным стеклом. Напротив каждого окна стоял прикрученный к полу стул. Восемь телефонных трубок – четыре с этой стороны и четыре с другой, крепились к стене, на которой большими черным буквами было написано: «Держите ваши руки на видном месте».
На одном из стульев сидела необъятных размеров женщина в розовом спортивном костюме, которая прижимала к уху трубку телефона и громко всхлипывала. А на другом – старик, который то кашлял, то матерился, то снова кашлял.
На ватных ногах я подошла к одному из окон и села на стул. «Ты не будешь плакать, когда увидишь его. Не будешь. Ты нужна ему сильной, и ты будешь сильной. Как Халк. Как Арнольд. Как, блин, Дуэйн Скала Джонсон…»
Но когда в комнату привели Вильяма и наши глаза встретились, я тут же забыла том, что обещала себе не плакать. Его руки были перебинтованы, на щеке и виске виднелись следы недавнего ожога, а под глазами залегли глубокие тени.
Он опустился на стул по ту сторону, глядя на меня с таким лучезарным спокойствием в глазах, как будто мы сидели за столиком кафе и держались за руки.
– Привет, – улыбнулась я, стараясь не подавать виду, что готова свалиться в обморок от шока и отчаяния.
– Привет, – прочла я по его губам.
Мы не услышали друг друга и только тогда вспомнили про телефонные трубки. Я обтерла свою стерилизующей салфеткой, но все равно побоялась прижать ее к уху. А у Вильяма никаких салфеток не было: ему просто пришлось держать ее подальше от своего виска, чтобы не заработать ожог.
– Ты слышишь меня? – спросила я.
Вильям ответил что-то, но его голос словно звучал где-то в соседней галактике.
– Я не слышу тебя, – покачала я головой.
Он снова попытался что-то сказать, но тут женщина, сидящая на соседнем стуле, громко разревелась, не сводя глаз с огромного татуированного мужика, что сидел напротив нее за стеклом. Я бы не услышала от Вильяма ни слова, даже если бы отрастила уши, как у овчарки.
– Вильям, скажи, как ты. Я попробую прочесть по губам… Только не прижимай к себе эту штуковину… Ты слышишь хоть что-нибудь?
Он не слышал. Старик, сидящий слева от меня, снова начал материться и громко кашлять. Рыдающая женщина вдруг ни с того ни с сего стала хохотать, как ненормальная, посылая своему татуированному бойфренду воздушные поцелуи… Я старалась не показывать своего отчаяния, но в горле встал такой комок, что стало больно. «Боже, я не смогу не то что дотронуться до него, но даже поговорить», – дошло до меня.
И тогда Вильям положил свою ладонь, обтянутую бинтами и синей перчаткой, на стекло. И я сделала то же самое. Так мы и сидели, беспомощно глядя друг на друга. Разделенные толстым холодным стеклом, не пропускающим ни звука.
Я догадалась вырвать из блокнота листок бумаги и успела написать Вильяму пару слов. Приложила листок к стеклу, и он улыбнулся, когда прочел их. И улыбался до самого конца нашего невыносимо горького свидания. И улыбался, когда его уводили…
А я не сразу смогла подняться со стула и выйти из комнаты встреч. Ушел старик, ушла женщина в розовом. А я сидела там еще некоторое время, смяв в кулаке бумажку со словами «Elsker deg[24]», написанными дрожащей рукой.
Мы с отцом шли к выходу. Верней, он шел, а я яростно колотила каблуками по паркету, не в силах поверить, что так и не смогла перекинуться с Вильямом даже парой слов. Не говоря уже о прикосновениях! Если бы я только могла обнять его, насколько легче нам стало бы переносить разлуку.
– Мне не удалось поговорить с ним! Ужасная комната для встреч с трубками, которые ни один из нас не может приложить к уху! Я надеялась, что все устроено… по-людски, а не… вот так вот! Папа!
– Я слышу, слышу! Но боюсь, ничего не смогу сделать, – вздохнул он.
– Неужели мы никак не сможем встретиться по-человечески? В какой-то другой комнате! Во всем здании тюрьмы нет других комнат?!
– В Кастелри есть еще один зал для встреч, без перегородок, для заключенных с золотым характером, но в нем сейчас ремонт. Мне жаль, дорогая. Боюсь, вам не удастся увидеться в другом месте до самого апелляционного суда.
– Я поговорю с этим Райли! – выпалила я.
– С начальником тюрьмы? Милая, да он слушать тебя не станет, – оборвал меня отец.
– У меня иногда такое чувство, что ты не на моей стороне, – бросила я отцу, о чем сразу же пожалела.
Он посмотрел с таким укором, что мне стало стыдно. Но эти мысли не покидали меня с того самого дня, когда он проиграл дело. Мой отец – и проиграл дело! Да с ним такого лет десять точно не случалось…
– Я на твоей стороне, Долорес, – ответил он хрипло и не глядя на меня. – И других сторон, кроме твоей, для меня не существует.
В полном молчании мы дошли до машины, отец сел за руль.
– Не могу отделаться от мысли, что все эти испытания даны нам нарочно, чтобы мы потом ценили каждую минуту, проведенную вместе, – покачала головой я.
Папа ничего не ответил. Просто смотрел перед собой с каменным лицом. Потом откашлялся и сказал:
– Я говорил с Райли. Тот разделяет мое мнение, что в тюрьме должны сидеть головорезы, а не, господи боже, влюбленные мальчишки. Райли тоже надеется, что Вильям выйдет после апелляционного. А ты пока займись учебой, хорошо? И не грусти. И одевайся теплее на этих своих демонстрациях.
– Ладно…
– Мама сказала, что ты собираешься завести котенка? – спросил отец после задумчивой паузы.
– Да… Заберу на следующей неделе у заводчика.
– Хорошая идея. Малыш не даст тебе раскиснуть. Сколько ему будет?
– Почти три месяца.
– Такой большой!
– Да, его не отдадут раньше, чем сделают все прививки.
– Молоко он уже пить не будет?
– Нет, – кивнула я, испытывая какое-то странное смущение, обсуждая с отцом «малыша», его прививки и молоко.
– Если нужна будет няня, звони.