Помолчали.
— А главное — бег… — сказал Онаний Ильич. — Бегать и бегать… Трусца… Открытие века…
Помолчали.
— Цирк, — ни к кому не обращаясь, сказала вдруг Катя.
Митя и доктор сидели друг против друга. Глядели внимательно, дружелюбно.
— Физически вы вполне здоровы, — приветливо сказал доктор. — Во всяким случае по внешним показателям. Что вас, собственно, беспокоит?
— Меня? — удивился Митя. — Ничего.
— Замечательно, — сказал доктор. — В таком случае, так сказать, чем же обязан?..
— Это их, вероятно, беспокоит…
— Кого — их?
— Родственников… — сказал Митя неопределенно. — Быть может, — сказал потом он скучно. — Вы извините, доктор, с вами можно говорить серьезно? Без дураков?
— Вполне… — сказал доктор обрадованно и сложил на столе руки, приготовившись слушать.
— Сколько вам лет, доктор?
— Тридцать шесть.
— А как у вас со смутной тревогой, — спросил Митя, — с предчувствиями?..
— Хорошо, — сказал доктор.
— Отсутствие? — уточнил Митя.
— Да.
— Вот, доктор, скажу вам, как на духу. Было мне тридцать, и я мог сказать вслед за вами радостно — отсутствие. И в тридцать три, и в сорок… Катилась моя жизнь, можно сказать, курьерским экспрессом — ни тряско ни валко, ходко, не пылило, а и пылило, так окошко прикроешь, на полке повернешься лицом к стене и спишь без сновидений. Без сновидений, заметьте. Это вас как специалиста радует, вероятно?
— Радует, — согласился доктор.
— Так вот. В одно прекрасное утро — утро и впрямь было прекрасное, доктор, это я не для красного словца, — я вдруг дерево увидел…
— Дерево?
— Да, доктор, дерево. Оно там сто лет стоит. Перед окном моим, а я его, представьте, и не видел ни разу. Собственно, видел, конечно, но так, боковым зрением. А тут заметил. Заметил — и смутная тревога на меня накатилась. Собственно, не так уж, чтобы и очень смутная. Это поначалу. Потом я сообразил быстро. И смутности мало осталось…
— Очень интересно, — поддержал доктор. — И что же вы сообразили?
— Совсем нехитрую, доктор, вещь. Вы знаете, конечно, что люди ко всему привыкают. Так сказать — адаптация. Говорить совестно. Типичный трюизм.
— Трюизм, — согласился доктор.
— И тем не менее сообразил я, что привык. Видите ли, ко всему привык. Это у вас, кажется, называется устойчивой психикой.
— Ну, допустим, — сказал доктор.
— Вот-вот. И привычка эта, можно сказать, такая замечательная, что получаешься ты вроде железобетонный. Непробиваемый… Неуязвимый… это славно. Ведь нервные клетки, говорите, не восстанавливаются?
— Не восстанавливаются, — подтвердил доктор.
— А на кой черт они вообще, если их не тратить?
— Может, это у вас по работе? Неприятности?
— И по работе. Я, видите ли, доктор, одну машинку лет двадцать назад придумал. Шарик, так сказать. И с тех пор ни бум-бум. Шарик этот даю. И ничего. Привык. Как вам это нравится?
— Н-да, — сказал доктор неопределенно. — Но это, право же, не причина для волнений. Придумайте, в конце концов, еще что-нибудь…
— А зачем?
— Я не знаю, — сознался доктор. — А в семье как? С женой как живете?
— Ничего. Никак. Привык.
— Н-да, — опять сказал доктор. — И что вы предлагаете?
— Ничего, — сказал Митя. — Ничего пока. Только вот еще что я думаю. Самая устойчивая у покойника.
— Ну-ну? — заинтересовался доктор. — И что вы предлагаете?
— Полная адаптация. И нервы не тратятся. Лежит, отдыхает. А я, понимаете ли, живой. И вот тут у меня полная неувязка вышла.
— Ну и слава богу, что живой, — сказал доктор убежденно. — Очень хорошо.
— И я так думаю. Хорошо. Ведь могло бы меня, допустим, совсем не быть?
— Могло, — согласился доктор. — Теоретически.
— Ну да, или убить меня, скажем, могли. Ведь могли?
— Воевали?
— Воевал.
— Могли, — опять согласился доктор.
— Но не убили.
— И слава богу, — опять сказал доктор. — Так что же вы все-таки предлагаете, — опять спросил он с интересом вовсе не поддельным.
— Я не знаю точно. Не додумал. Мне додумать надо. Но вот, к примеру, вам не хотелось бы сейчас махнуть в Месопотамию? Прямо сейчас? Махнем, а?
— В Месопотамию? — доктор помолчал, соображая. — А вы бы махнули? — спросил он наконец.
— Не убежден. Что именно в Месопотамию.
— Естественно, — поддержал доктор. — Нельзя же всем разом махнуть в Месопотамию. И потом там тоже сначала будет очень жарко, а потом — опять двадцать пять — привыкнете.
— Н-да… — сказал Митя и задумался.
— Вот что, — сказал доктор. — Вас ко мне зря тащили. Я сам, понимаете ли, про это думаю иногда. Не так, правда, направленно, но думаю. Почему бы в таком случае не меня к вам на прием вести?
— Действительно, — согласился Митя. — Почему бы?
— А капелек я вам все-таки пропишу. По крайней мере, жену вашу успокоим.
— Пишите, доктор, — сказал Митя радостно. — Давайте всех успокоим.
Все стояли у окна. Ожидали. Никто не разговаривал ни о чем. Поостыли. И даже чувствовали себя довольно неловко. Действительно, чего притащились?
Дверь кабинета открылась.
— Прошу, — сказала аккуратная, как и доктор, медсестра. Лицо ее тоже было печально. Профессия брала свое.
Митя сидел у стола, заложив ногу за ногу. Доктор глядел на входящих.
— Прошу садиться! — пригласил он, и все чинно расселись на стульях.
— Больной совершенно здоров, — бухнул доктор несуразицу, и слушатели по стульям зашевелились. — Я имею в виду, что он — не больной. Здоровый. Нормальный человек с живой подвижной психикой. Причин для беспокойства не вижу…
Доктор умолк.
— Я могу идти? — спросил Митя.
— Разумеется, — сказал доктор.
— Извините, — сказал Митя всем и поднялся со стула. — Велосипед внизу? — спросил он у Онания Ильича.
— Внизу, — смиренно ответил Онаний Ильич.
— Ты, Света, не переживай, правда. Ничего страшного не происходит. Мне, понимаешь, кое-что додумать надо. Обязательно. Хорошо?
Света молчала.
— Хорошо, — сказала Катя.
— Вот и хорошо, — сказан Митя. — Леша, пойдем.
Они шли по улице. Митя вел велосипед. Леша шел рядом. День потихоньку клонился к вечеру. В городе было людно. Осень настоящая никак не приходила. Все еще было темно. Деревья стояли зеленые.
Потом ехали по тропинке полем. Река чернела рядом. В намокших кустах опять путался туман, но не такой, как вчера, меньше, — туман стелился по траве, по воде. Молчаливо стояли стога, и месяц плыл бледным небом. Светло еще было. Митя правил. Леша сидел на багажнике, отставив загипсованную руку далеко в сторону. Митя был сосредоточен и неразговорчив. Леша вдыхал глубоко, и беззаботная улыбка блуждала по лицу. Он насвистывал.
Проехали рощу, и колесо мягко ткнулось в густую траву. Поляна была пуста.
— Ах, черт! — сказал Митя и слез с велосипеда. — Опоздали.
— Здесь? — спросил Леша и огляделся.
— Здесь, — подтвердил Митя. — Опоздали, кажется… Улетела…
— Понимаю, — сказал Леша мирно. — Хорошее место. Редко я бываю за городом. Спасибо тебе, Митя, вытащил, — и опять огляделся с удовольствием. — Значит, сюда, говоришь, прилетает?
— Сюда, — охотно подтвердил Митя.
— Понятно, — сказал Леша тускло.
— Вот колодки от ее самолета, — сказал Митя и вытащил из травы мокрые железные колодки. — Слышишь, звенят? — И Митя стукнул колодки друг о друга. Колодки громко звякнули.
— Слышу, — подтвердил Леша. — На самом деле, колодки. А когда они прилетят? Во сколько?
— Я точно не знаю, — сказал Митя неопределенно. — Стемнеет — и прилетит.
— Уже темно почти, — с сомнением в голосе сказал Леша. — Поточнее бы.
— Я не знаю, сказал Митя. — Поточнее не могу. А у тебя, что, дети плачут?
— Не плачут, — сказал Леша. — Но все-таки…
— Что все-таки?.. — крикнул на него Митя.
— Ничего, — успокоил его Леша. — Все хорошо.
Леша смотрел открыто. Не придраться.
На траву положили белую тряпку. Бутылку вина открыли. По стаканам разлили. Чокнулись. Выпили. Хозяйственный мужик. был Леша.
— Ты ешь… — протянул Мите хлеб с колбасой. — Ешь, закусывай… — Леша выпил и ел теперь с удовольствием.
— Время-то сколько? — спросил жуя.
— Девять без десяти… — сказал Митя, взглянув на часы. — Ты меня не дергай, пожалуйста, сиди спокойно..
— Ладно, — покладисто ответил Леша. — А точно прилетит?
— Ты что, не веришь?
— Почему — верю… — сказал Леша смиренно. — Вон и колодки лежат…
— Лежат, — обиженно сказал Митя.
Помолчали.
— Споем?.. — предложил Митя.
— Я уже говорил… — сказал Леша. — Не умею…
— Жалко, — опечалился Митя.
— Ты сам спой, — предложил Леша. — А я делом займусь. А то совсем ночь…
«Та-а-ам, за рекою-ю-ю, та-а-ам за голубо-о-ою…» — тянул Митя старательно и от старания слегка фальшивил.
Леша выкладывал на траву пакеты, проволоку.
— Помочь? — спросил Митя, на мгновение прервал пение.
— Не надо, — сказал Леша. — Пой…
«Мо-о-жет, за Окою-ою, дере-е-рево рябо-о-ое…» —
тянул Митя, поглядывая украдкой на небо, а Леша, не торопясь, обходил поле, ставил свои механизмы, тянул проволоку между ними, и гипсовая его рука белела то там, то тут на темном фоне леса.
Стемнело. В небе сверкнул серн молодого месяца, а на поляне белели два пятнышка — Митин плащ да Лешин гипс. Туман ушел. Тихо было, и только опять далеко кукушка куковала.
— Спел? — спросил Леша мрачно.
— Спел.
— Значит, прилетит?
— Прилетит. Колодки видел?
— Видел. Еще спой.
— Хватит, — сказал Митя. — Я уже кончил.
— И я кончил, — сказал Леша еще мрачнее, а Митя не ответил.
— Слушай, — сказал Леша мягко, тактику переменил. — Ну, посидели, выпили, песню спели. Все хорошо, да?
— Хорошо, — согласился Митя без энтузиазма.
— До утра здесь, конечно, просидеть можно, но холодно…