ь, плакали.
Утро 9 мая было настоящим утром победы: яркое, солнечное. Из ворот пожарной команды вышел оркестр. Медные трубы сверкали, у пожилых оркестрантов был торжественный вид. Взмах дирижера — и оркестр, играя «Утро красит нежным светом», двинулся по улице.
Это была необыкновенная демонстрация. Никто ее не организовывал, не выстраивал в колонны, не руководил. Люди выходили из домов, пристраивались к оркестру и шли. У некоторых в руках были еще довоенные первомайские флажки, а другие несли просто свежую зелень, ветки. Какая-то женщина несла фотографию сына или мужа в военной форме.
Надо сказать, что большинство идущих составляли женщины — молодые, старые — и, конечно, дети. Они шли впереди оркестра, поминутно оглядывались, пели, кричали «ура!» и всячески радовались происходящему. Среди них шли Женька с Игорем, Лена.
Женька поднял руку, как для приветствия, и сделал серьезное лицо: на тротуаре перед громоздким деревянным фотоаппаратом стоял старик фотограф. Вот он накрылся темным платком и приник к камере. Он снимал демонстрацию в день Победы. Где-то в Москве сотни кинооператоров и фотокорреспондентов всего мира запечатлели для истории этот день. Но этот торжественно и немного старомодно одетый старик тоже понимал, что сегодня и он работал для истории.
Сразу за оркестром шли бывшие партизаны из тех, кто по ранениям и по другим причинам не смогли идти на запад вместе с регулярными частями. Здесь были разные люди: рядом с бородатым крепким стариком с начищенными медалями на ватнике шел мальчишка, немного постарше Женьки, но у него тоже поблескивала медаль. Двое несли носилки, в которых сидел безногий улыбающийся парень с орденом Красного Знамени.
Миновав короткую главную улицу, демонстрация вышла к городскому парку. Оркестр перестал играть. Люди остановились в молчании.
Когда-то, до войны, городской парк был большим и зеленым. Можно себе представить старые деревья, ветви которых образуют своды над аллеями, белые садовые скамейки, тишину. Война уничтожила все это. Деревья или срублены, или рассечены осколками. Парк стоял черный, лишь кое-где зеленели побеги.
Здесь были похоронены солдаты и партизаны, павшие при взятии города. И сегодня, в день нашей победы, люди пришли сюда, чтобы почтить их память.
Среди срубленных деревьев на влажной весенней земле стоят фанерные обелиски с красными звездочками наверху.
А вот такой же фанерный памятник, но на нем укреплен пропеллер, а под ним фотография: «Младший лейтенант Анисимов С. А., пал смертью героя в воздушном бою, 14 февраля 1944 г.». И рядом с летчиком улыбается очень молодая девушка с белым воротничком: «Партизанка Аня Стельмахович. Казнена фашистскими оккупантами в мае 1942 года».
И все цветы, все ветки ложатся на могилы солдат. И оркестр в память погибших исполняет «Интернационал».
Утро. Комната освещена солнцем. Женька торопливо вскакивает с раскладушки, протирает глаза. Мать ушла в госпиталь. Сестра спит. Женька надевает свои старые лыжные штаны, куртку, на голову — пилотку, свою часть хлеба — в карман, и бегом на улицу.
Бегом-бегом, надо много за сегодня успеть. Остановился перед домом Игоря. И свистит: Женька умеет свистеть.
Через минуту, застегиваясь на ходу, из подъезда выбегает Игорь. За домом, в кустах, спрятана их тачка. Достали ее, и снова бегом по солнечной улице. Только тачка дребезжит по камням.
Они остановились перед развалинами большого дома, вернее, даже так: несколько взорванных домов образовали эти развалины. Там, среди стен, уже роются ребята одного возраста с Женькой и Игорем.
Они достают из развалин снарядные гильзы и аккуратно складывают на мостовую, около своих тачек. Один разыскивает гильзы, другой очищает их тряпкой и складывает рядком.
Игорь подходит к долговязому парню, у которого больше всех гильз. Минуту смотрит, как тот очищает от пыли очередную гильзу.
— Здорово, Кот, — говорит Игорь.
— Ну, здорово, — нехотя отзывается парень.
А Женька молча достает из кармана длинную тонкую трубочку серого цвета.
— Меняемся? — предлагает он. — Один запал — три гильзы.
— Нет, — говорит парень.
— Пожалеешь, Кот, — творит Игорь. — Запал настоящий.
— Ну ладно. — Парень встает. — Пошли посмотрим.
Они поднимаются в развалины. Ребята останавливают поиски и собираются вокруг Игоря.
— Отойдите к стенам, — Игорь возится с запалом. — А то стукнет кого, а потом отвечай.
Ребята прижимаются в стенам: это, видимо, была комната, но сейчас здесь даже нет потолка, да и в стенах не хватает кирпичей и вместо одной из них — свободное пространство.
Игорь стоит в центре. Вот он поджигает запал и тут же приседает.
Огненная трубка, стремительно вращаясь, носится между стен, едва не задевая ребят. Но никто не боится ее, напротив — в глазах у долговязого такое восхищение и восторг, что уже ясно: обмен гильз на запалы, можно сказать, состоялся.
Только по напряженному лицу Женьки было заметно, что такое зрелище он видел не часто.
И вот, нагрузив полную тачку снарядных гильз, Женька и Игорь весело покатили ее по улице.
Покатили мимо стройки.
Над оврагом, вдоль склона которого были вырыты окопы, теперь наполненные водой, но которым, как по каналам, плавали на корытах и в бочках ребята.
Так они катили свою тачку до тех пор, пока не остановились перед большим сараем, над которым была прибита вывеска: «Прием металлолома».
Чего сюда только не приносили!
Кроме снарядных гильз на земле лежали гусеницы от танка, каски, часть обгорелого дюралевого крыла со свастикой, заключенной в круг, железная конструкция баскетбольных ворот (кому сейчас играть в баскетбол!), мотки колючей проволоки, пробитые пулями солдатские котелки, мятые немецкие ранцы из-под воды и прочее и прочее. Все это было свалено перед сараем, все это принималось, и за это платили какие-то деньги.
Перед Женькой и Игорем стоял пожилой человек интеллигентного вида. В руках у него ничего не было.
— Так что у вас? — обратился к нему принимающий, усталый дядька с медалью.
— Да вот, посмотрите, пожалуйста, — и человек показал на крыло самолета.
— Как же это вы его дотащили? — дядька даже присвистнул от удивления.
— Волоком, — ответил человек, — волоком.
Дядька кидал в сарай Женькины с Игорем гильзы.
Там уже была целая гора. Гильзы падали, звенели, Женька считал, шевеля губами.
Потом дядька отсчитал ребятам деньги, и они убежали.
А день продолжался.
— Двадцать рублей, — еще раз пересчитал деньги Игорь. — Ну, что будем делать? Пошли на рынок.
— Если купить жмыху, еще и на кино хватит, — сказал Женька.
— Пошли на рынок.
Рынок сорок пятого года был не очень похож на рынки шестьдесят второго.
Здесь кроме продуктов часто продавались очень странные вещи, никому не нужные, нелепые.
Женька и Игорь остановились перед толстой женщиной.
Перед ней на деревянном прилавке были разложены петушки на палочках. Красные полупрозрачные петушки, сквозь которые виднелось окончание палочек.
— Почем? — спросил Женька.
Тетка даже не посмотрела на него.
— Эй, проснись! — потребовал Игорь.
— Чего? — наконец обратила она внимание на ребят.
— Я спрашиваю, почем петушки, — повторил Игорь.
— Два рубля за штуку.
— Что-то дорого, — сказал Игорь.
— Проваливай-проваливай. — Тетка смотрела уже в другую сторону.
Ребята шли мимо длинного ряда, на котором были выставлены пустые аквариумы, какие-то глиняные кувшины, старые пиджаки, велосипеды, вазы, картины в рамах, кофты, резиновые охотничьи сапоги огромного размера, птицы в клетке.
Перед птицами они остановились.
— Почем дрозд? — спросил Игорь.
— Какой же это дрозд, — продавец был немногим старше ребят, но тем не менее был исполнен важности.
— А кто? — спросил Женька.
— Я и сам точно не знаю, — вдруг улыбнулся продавец. — Случайно от соседки остался.
— А ты его зажарь, — посоветовал Игорь.
— Что? — не понял парень.
— Глиной обмажь и зажарь, — пояснил Игорь.
— Валяй отсюда, — дружелюбно сказал парень.
Тут же, прямо на воздухе, женщина жарила на большой сковородке пирожки.
— С чем? — спросил Женька, глядя, как она ловко переворачивает пирожки и складывает готовые на тарелку, накрывая их чистым полотенцем.
— С картошкой, — сказала женщина.
— Не мерзлая картошка-то? — деловито осведомился Игорь.
— Да нет.
— А почем?
— Три рубля. — Женщина разогнулась. — Хватай, пока горячие.
— Нам по два, — Женька даже показал на пальцах.
Игорь протянул деньги, они взяли пирожки и пошли.
Один пирожок Женька завернул в платок.
— Ты чего? — Игорь уже заглатывал второй.
— Да Ленке отнесу.
— А-а…
День был еще весь впереди.
Пройдя немного, Женька и Игорь остановились на пустыре. Рядом с ними работали пленные немецкие солдаты. Они врывали столбы в землю, натягивали колючую проволоку. За проволокой не было еще ни бараков, ни построений: сначала пленные должны были окружить себя двумя рядами проволоки, а потом уже, будучи заключенными, строить себе жилье.
Женька и Игорь подошли поближе. Пленных охраняли двое автоматчиков, по относились они к своему делу довольно прохладно: они сидели под деревом, играя в раскладные шахматы, и только изредка поглядывали на пленных. А те работали старательно, о чем-то разговаривая. Женька впервые видел так близко немецкие лица, зеленые потрепанные мундиры, пилотки.
Игорь подошел к солдатам.
— Они ведь так и сбежать могут, — сказал он.
— Чего? — не понял солдат, у него было молодое сосредоточенное лицо.
— Сбежать, — жестко сказал Игорь.
— А-а, — солдат снова углубился в игру и отмахнулся. — Вы гуляйте, гуляйте…
— Твой ход, — сказал ему другой солдат.
Ребята пошли дальше.
— Тоже мне, охрана, — сказал Игорь. — Знаешь, что было бы за это дело с ними в партизанском отряде?