Получилась чепуха,
я сломал с утра оглобли
о спиняку пастуха,
потому как был в апломбе.
И спорил
Вечернее небо прекрасно —
алеет гряда облаков.
И день пробежал не напрасно —
я с полной корзиной стихов
вернулся под вечер из леса —
уже заблестела луна.
Так много во мне интереса
опять возбудила она.
В заоблачной выси межзвёздной
туманится млечности Путь.
В обители сумрачно поздней
меня пополам не согнуть.
Стою опечаленный тенью —
стремится меня обогнать
в суровости стихотворенья,
когда утонувшую гать
я вновь навожу по болоту,
шагая по жиже времён,
к себе на деревню к заплоту
иду с непонятных сторон,
где я непонятно суровый
чудил в безвозвратной тоске
и спорил зачем-то с вороной,
сидевшей на сгнившем сучке.
Шуршит тоскуя
Бессмысленно мне колобродить
на листьях осенней тоски,
не зная в сермяжности брода,
ссыпать в беспокойство пески,
в осеннюю слякоть застоя
под бурями гнуться нельзя.
Пространство до жути пустое,
покрыта листвою земля —
Шуршит, неумолчно тоскуя
по прежнему статусу грёз.
Порою от счастья ликую
под истовой лейкою гроз,
несущих заряд очищенья
от скверности пыльных дорог.
И снова шумят превращенья
из счастья в застойность тревог.
Впервой
Печаль осеннего разлива
струится дождиком с небес.
Забока вновь «отговорила»,
снимая беспокойства стресс.
Стучит паром колёсной плицей —
с последней спорит он волной.
Спокойствие опять на лицах,
загар не луговой, степной.
С улыбками забытых песен
звучит серебряный рассвет,
а Мир насыщенностью тесен…
…другого, извините, нет.
Быть может, на другой Планете
он попросторнее, чем наш
в безумно частном Интернете,
где властвует над нами фальшь.
Мы восхищаемся собою
при тёплом слове в адрес свой
и виртуальною судьбою
довольны, счастливы впервой.
В сушине забот
Я усну на газоне сомнений,
уставлю свой взор на луну
и скажу: – Эй, мгновенье,
задержись на минутку одну. —
Пусть узнает Поэта пространство
невесёлых раздумий в огне
запылавшее снова убранство
в переливах бесчувствий во мне.
На бессмысленность горькой обиды
в сушине неизвестных забот
надо чувствовать жизни солидность.
Чушь степенства и гордость – за борт
выбрось, с ходу поймёшь осужденье
неприятности новых времён
и суровую грусть заблужденья
с вероятно безвестных сторон.
Не нарушить
Нас с внуком обидеть? Да, что вы!
Не сможет никто, никогда!
На подвиг житейский готовы,
нам светит роскошно звезда,
что лыбится, видишь, от счастья
при виде Поэтов мечты —
во всём без балды состояться —
наводим меж нами мосты,
а их все стремятся разрушить.
…Но это же полная чушь.
Да, нет, никому не нарушить
родство поэтических Душ.
Не беснуется
Осенняя нравится тяжба.
Суровый, но искренний взгляд
на месте в безвинности каждый,
листок не вернётся назад,
а будет лежать под ногами.
Шуршать при тяжёлой ходьбе
полями в стерне и лугами
с ночным переливом в судьбе.
Я помню безвыходность чувства,
в суровости странных забот
мои расплываются чувства,
и мне не хватает свобод,
закованных в латы безвестья
под синим безлунным шатром,
где льётся осенняя песня,
уже не беснуется гром.
Купается
Трагичность осеннего буйства
всё чаще ввергает всех в сон
печального с посвистом чувства
пред святостью древних икон.
Они нам прощают познанье
законов забытых времён.
Напрасны, как видим, исканья
неравновеликих имён.
На ветреном склоне участья
под пологом святости лет.
Купается исподволь в счастье
себя не познавший Поэт.
Не думая
Не привыкайте к дефициту
вы к чести, совести своей.
Траву, подобно антрациту,
не рассыпайте в поле дней.
Суровость схватится за бёдра,
не признавайся ей в любви,
которая не носит вёдра
не сзади и не впереди.
Иду спокойненько забытый —
она шумит, а мне смешно,
что было даже одиноко
смотреть в открытое окно
за синий лес в печали грустной,
не думая о пошлых днях,
которые умчались с хрустом,
как будто летом на санях!
Вторгшийся
Что неслыханно, то свято,
хоть понять и не дано,
что идём туда обратно —
гордые бежим в кино —
на стене осеннего рассвета
под нелепостью степной
ждём ошалелые ответа,
не зная, что там за стеной
чистого дождя из лета.
В осень вторгшийся с утра,
потому что есть примета —
будет точно на ура!
Мы тупели
Танцевали менуэты,
развлекались, как могли,
и встречали мы рассветы
нашей в юности любви.
Солнце светит, разгоняет
своенравности туман.
На меня собаки лают,
норовят залезть в карман.
Ничего нельзя поделать,
хоть старайся без конца.
Чёрное вдруг стало белым,
но с потерею лица.
Необласканные ветви
потеряли листья вмиг.
День прекрасный, в сути, светлый,
омрачает горький крик,
раздаётся что над полем
в беспокойстве за страну.
Неисполненные роли
превращаются в вину
перед будущим рассветом
неизвестности степной.
Преклоняюсь пред Поэтом,
кто беседует со мной
в недалёком беспокойстве
за бестактность миража,
проявляющий геройство
в безнадёге виража.
Танцевали менуэты
под весёлый ветра свист
знаменитые Поэты
и отплясывали твист,
зажигали рок-н-роллы,
зуб дробили на куски.
Мы тупели и уколы
от недрогнувшей руки
получали по заслугам
с вероятностью навзрыд,
не ходили кто за плугом
и теряли с ходу стыд.
Потускнел
Неудачные сравненья,
и эпитет никуда.
Ну, зачем вам извиненья,
что упали из дождя,
градины осенней стужи,
заморочили простор,
где себя я обнаружил —
потускнел свободы взор.
Зашумели невезенья,
славно листьями звеня,
разбросала туча тени
на закате грустном дня
всеобъемлющего счастья
на осеннем вираже.
И горят сезонной страстью
листья с блеском в витраже
накренившихся событий
под орущий в ночь народ.
Не осталось что ль наитий,
что, заилился вновь брод? —
Поворачивай оглобли,
расстоянья покоряй,
разыгравшееся лобби,
однозначность выбирай
в поимённости сознанья
помутившихся времён
ни к чему мои старанья
с пересчётами ворон,
что сидят на ветках грусти
в надвитражной пустоте,
где опять в печали льются
капли в яркой красоте.
Тёплый сумрак
Я воистину свободен
от печали и тоски.
И ещё на что-то годен. —
Унывать мне не с руки.
Улыбаются рассветы
и улыбчивы цветы,
хоть уже уходит лето,
пригорюнились кусты.
И роняют слёзы травы,
индевеет утром день.
Золотистые дубравы
потеряли лист и тень.
Солнце прячется за тучи.
Дождик моросит всю ночь
да и днём идёт по кручам
в золотом кафтане прочь.
Скупо солнце засияет,
повернёт лицо на юг,
тёплым сумраком затянет
оголевший лес и луг.
По осени считают
Вновь снег идёт и охлаждает воздух,
но тает тут же на земле сырой,
мой нарушает безобразно отдых,
лососевою падает икрой
крупа из капелек снежинок ярких
блестит, и слепит фарами глаза
машина мчащегося газа
из белизны, но бестолково марких.
Вот только чистотой своей сверкая,
становится вдруг серой массой вновь
с листвой опавшею вчера лесов.
Не видно этому конца и края,
повсюду комья грязи в нас летят —
по осени считают вновь солдат.
Под сверкание
Походил бы по Парижу,
и на кладбище б сходил,
может быть, кого увижу
без седла и без удил,
кто промчался по столетью
и нашёл себе покой.
Слово бьёт по душам плетью,
машет жёсткою строкой.
Я записываю стансы —
нечитабельный сонет.
Тают ветреные шансы…
…и опять спасенья нет
от изнанки недомолвок
в бестолковостях своих.
В жизни множество уловок —
и такой же этот стих.
В смысле всё произведенье,
если можно так назвать.