и только оттепель слегка
всё спрятала под снежный иней,
и снова с неба круговерть,
а по реке красиво-синей,
срывая, обнажает твердь —
поплыли, закружились льдины,
иголки-крошево звенят.
Уже дошло до середины,
где льдины пятятся назад.
Пыхтит
Прости меня, мой друг печали,
я вновь себя не узнаю —
стою один вот на причале…
…купает в зеркале зарю
река тишайшая, в закате
со звоном без вуали звёзд
пыхтит, скребётся где-то катер,
вонзается, как будто гвоздь,
мне в Душу. Перепуган что ли?!
Я вакханалией в стране,
где снова падают отёлы,
где скучно, грустно, люди, мне.
А катер движется, скребётся
и режет сонную волну.
Откуда грусть во мне берётся? ─
Я никого в том не виню.
По странной сути
Какая слава?! – так – забава! —
не всем понятная игра.
Жюри – весёлая застава.
Как будто свет скупой от бра.
Их мнение прольётся тускло.
Быть может, высветит скандал.
На всё глядят безмерно узко,
показывают свой оскал.
Волнение уже неважно,
когда предвидится финал.
И вариант стихов бумажный,
и стоимость не номинал,
а средняя по странной сути
В осенней памяти листа.
В лесу опять играют лютни.
Звучит не песня, пустота
свисает с веток, беспокойство
и золочёная тоска.
Наверно, истинное свойство,
косить, как ветр, под дурака
с дождём из линий перламутра
в застывшей памяти лесной
неоскандаленного утра
с разбушевавшейся весной.
Придёт ли слава в ночь облавы
на лесосеке за рекой,
где порубы и повалы,
в Душе весенний непокой.
Идёт весна
Ходить пешком почаще надо,
не по руинам городов.
Стоит железная ограда
и куча разных маячков.
Снимают всюду и повсюду
нам фотографий не дают.
Продолжить начатое надо,
но донимает неуют.
Я словно не в своей тарелке
вернулся будто бы с луны.
О, как же мы бываем мелки
в сравненье с теми, кто с войны
приходит жив, вероятно,
в бою их пощадила смерть.
И нам становится понятно,
что не спасает круговерть,
почёт и почести, однако
по улице идёт весна,
и в поле трудится вновь трактор,
и вновь закончилась война.
Опять победа над врагами,
гремят фанфары, бьют в набат,
и ходят снова все кругами,
лежит в земле сырой солдат.
И делят
Мои невесёлые мысли
повисли на ветках весны,
вы словно под тяжестью скисли,
но ваши стремленья честны —
увидеть рассветы, закаты
и звёзды на небе ночном,
что падают будто солдаты
безвинные в поле ином.
Без боя сдаются бригады,
армейские роты, полки.
А Маршал поёт на эстраде.
Полковники рвут на куски
армейские кухни, казармы
и делят страны арсенал.
И рушат торговлею Храмы
чекисты-попы… Вот скандал! —
Они к бездуховности тянут
страну безответственных лет.
События вскорости грянут,
наступит на грабли расцвет
коррупции в новой обёртке
под крики эпохи воров.
Но им не помогут увёртки,
с них сдёрнут овечий покров.
Клыки обнажатся, и вскоре
откроется наглая суть
с презрением диким во взоре
начнут снова линию гнуть.
Весна наступила на грабли
всё тех же ошибок и проб —
и снова народ весь ограбят,
послушными не были чтоб.
Миновали
С рождения я был изгоем
на протяженье детских лет.
Писал стихи всегда запоем
никем не признанный Поэт.
Не ведал в юности удачи,
писал безрадостно стихи,
поэмы честно, не иначе —
я в них замаливал грехи.
Меня успехи миновали
в мои незрелые года.
Я словно жил в пустом подвале,
в свет выходил лишь иногда.
А в зрелый возраст по задворкам
ходил с протянутой рукой.
Забыв о подлинной сноровке,
записывал я грусть строкой.
В солидные года мне: «Поздно! —
сказали члены всех эСПэ, —
Твои погасли свечи, звёзды,
и затерялся ты в толпе…»
И только в честном Интернете
впервой услышал похвалу,
признали истинным Поэтом,
и подарили чувств весну —
её безоблачные песни,
её незамутнённый свет.
Спасибо вам, Поэты чести!
Спасибо, друг мой – Интернет!
Смывал
Пройдусь я по мокрому лугу
и гляну за старый сарай,
где прятался я от испуга,
искал не затерянный рай.
Вокруг голубели осины,
цвели огоньки вдоль полян.
Всё было цветуще-красиво,
я был одурманенно пьян.
Витали все запахи лета,
одетого в строгий наряд.
Заполнено было всё светом.
И вдоль мы ходили оград
на берег песчаный Марайки,
купались в холодной воде.
Сушили на солнышке майки
с трусами на ржавом гвозде.
Над нами кружили стрекозы,
и бабочки вились вокруг.
Гремели отчаянно грозы.
И ливень смывал с нас испуг.
Дрейфуя
Полярная нас авиация
поставила всех на крыло,
она безусловная грация,
в Душе оттого так светло.
Летали над снежною тундрою,
над Полюсом льдистым Земли.
И жили семьёю мы дружною,
нас звёзды до цели вели.
На Полюсе Северном раннею
весною подвижка идёт
и лёд, истекающий ранами,
дрейфуя, куда-то плывёт.
И тут же
Не стало Свинцова, и тут же
закрыли «Писательский дом». —
Стоит бедолага и тужит
на месте духовно пустом.
Не стало хозяина дома,
и дом опустел навсегда.
На сердце Поэта истома,
так грустно порой иногда.
Вели мы беседы с Свинцовым
и даже порою дрались.
Но это, конечно, пустое.
Но в доме угасла вдруг жизнь,
а то клокотала, звенела.
Её подгонял сам Свинцов.
В округе трава зеленела
и полнила гамму стихов.
Встречал иногда Башунова,
бывал там всегда Пантюхов,
с Ершовым я спорил о слове,
о грусти печальных стихов.
Кирилин там был неприступен,
он драку с Свинцовым разнял.
Опять говорю я о глупом,
не понял опять, а понял.
Капустин в тот дом ни ногою —
Поэт гениально простой,
талантливым был он изгоем
был занят своей красотой.
Стоит сиротою, заброшен
«Писательский дом» на углу,
он пылью времён припорошен
и окнами смотрит во мглу.
Пусто в голове
Словно каменные лица
у чиновников в Москве,
но на них не надо злиться,
пусто, видно, в голове
у желающих купаться
в торжестве печальных дней.
Ну, зачем, скажи, копаться
нам в исподнем у вождей?!
Все они бездарно тупы,
безобразно шестерят.
Слышатся мозгов их хрупы,
как в Аду они горят.
Надувают нас и щёки
и лоснятся, спасу нет,
всем устраивают шоки
в баламутстве подлых лет.
Бестолково улыбаясь,
вновь обманывают нас.
Горькой правды, не стесняясь,
нагибают в третий раз.
И насилуют Россию,
и особенно Сибирь.
Всю «ботву» перекосили,
завалили ею Мир.
Ни ума, ни чести нету.
Толстосумы без любви.
Грустно странному Поэту
над просторами Оби.
Обмелел фарватер грусти.
Измельчал чиновник наш,
утонул в «ботве», в «капусте»
и в обилье властных краж.
На месте лобном
Тишина плывёт над Обью,
и кусают комары.
Крест стоит на месте лобном
с незапамятной поры. —
Похоронен «враг народа».
Он вернулся из тюрьмы,
лето прожил на свободе,
умер посреди зимы.
Хоронили всей деревней…
…стали все «врагами» мы.
Нет, не лечит это время…
…все поломаны кресты.
Лишь один стоит над Обью
в стороне от злой молвы.
На волну глядит с любовью,
ненавидя власть Москвы.
Сквозь экран
Вот связался с Интернетом,
не отвяжется никак.
Был когда-то я Поэтом,
стал вот форменный дурак.
Чуть глаза продрал и с ходу
впрыгиваю в Интернет.
Возлюбил давно свободу.
А теперь гляжу на свет
сквозь экран бездонный этот
и не вижу ничего,
не знобит, а интернетит.
Эх! послать б куда его?!
И даже эстет
В.А. Герману
Тяжёлое в бизнесе бремя
взвалил на себя он, и вот
в советское грустное время
из цеха был создан завод.
Теперь он работает чисто,
с Германией дружит давно.
Удача с успехом искрится —
живёт в измеренье ином.