Фамилия, словно бы имя,
звучит на страницах газет.
Его уважает Россия
и даже германский эстет.
Изделия нравятся в Мире,
что радует, люди, и нас —
завод процветает в Сибири,
нуждается в нём и КАМАЗ.
Завод наш Алтай прославляет,
в нём радостный слышится гул,
форсунки везде поставляет —
гордится им град Барнаул..
Не смоет
Читал про ямочный ремонт,
у вас ещё дороги хуже,
ведут они за горизонт,
всё по колдобинам, по лужам.
Все птицы встали на крыло —
им грусть осенняя печальна —
уходит летнее тепло,
понятно было изначально.
Пылает солнечный закат,
восходы осени пылают,
и обнажился перекат,
да и собаки громче лают.
Иду тропинкою к реке,
что задремала под туманом,
оставив след свой на песке,
не смоет даже и цунами.
Играя, свищет
Там, где солнечная слякоть
и печалятся кусты,
я живу – крестьянский лапоть.
Воплотив свои мечты, —
написавший кучу книжек,
и бесчисленно стихов.
Понимаю, не из рыжих,
и со множеством грехов
я иду по жизни Этой,
беззастенчиво смешной.
С детства прозванный Поэтом
хулиганистой толпой.
Я писал им мадригалы
и поэмы посвящал.
Ничего не помогало.
Разукрасить обещал
лучший друг – Андрей Астахов —
залихватский гармонист.
Сколько было «охов», «ахов»,
исполнял когда он твист
на двухрядочке «Тальянке».
Танцевали в клубе все
и, особенно по пьянке,
было клёво на селе.
Схоронили гармониста,
кто-то всунул в гроб гармонь.
Нет покоя нам от твиста
с тех печальных похорон,
и танцует всё кладбище,
словно деревенский клуб.
Гармонист, играя, свищет
и на Том он Свете люб.
Снять с креста
Я в безумии весеннем
ухожу за тот рассвет —
вижу звёздное мгновенье,
не на мой вопрос ответ,
где туманится пространство,
но светлеет небо там,
горизонт где затерялся,
засиял печальный Храм.
Снять с креста Христа бы надо. —
Мучить хватит мужика.
За спасенье что ль награда?!
Больно плата велика.
Путь в две тысячи длиною
лет в мучениях за нас.
Обостряется весною
благодарность, что всех спас.
Донесли
Был заботлив Джугашвили
с камарилией своей.
ВМН[1] мне заменили
на «10-ку» лагерей
и отправили этапом
в древний город Магадан.
Человечные сатрапы,
так внимательные к нам, —
малолеткам, не молчавшим
тихо в тряпочку, как все.
Против власти прокричавшим,
а сексоты на селе
донесли – статья и – лагерь
и в двенадцать – ВМН.
Призадумался ли парень? —
Десять лет свои взамен
я провёл достойно, даже
там окончил школу я.
И в упрёк никто не скажет,
не укажет на меня,
я ж не числился в шестёрках,
с фраерами не дружил.
В памяти моей не стёрто,
как там жил и не «тужил».
У факела
1.
Прости, солдат, что неизвестен! —
Сгораешь ты в огне опять,
зажжённого под пафос песен.
Приходится бойцам стоять
у факела забытых песен
и не хранить, а охранять
не память, ты же неизвестен,
без имени… Мне не понять,
случилось как, что где-то
утеряно? В стране вождей
наложено на память вето
до самого скончанья дней
их пребывания у власти.
Прости безнравственность стране,
родился где солдат в несчастье,
погиб за так он на войне,
утратив имя, безымянным
лежит под факелом судьбы,
не всуе будет он помянут
из жертв безнравственной борьбы.
2.
Ещё такую взяли моду —
огонь убийцам зажигать,
кто погубили столь народу.
Вовек их нам не сосчитать.
О тех, кого они убили —
Империю кто защищал,
не вспоминают вовсе или
нам скажут, вождь как завещал.
Что, мол, они – «враги народа».
Мы память вытравить должны.
Но всё ж противится природа
что так на память мы скупы.
Горят огни в стране повсюду,
сжигают память о бойцах.
Не понимают, видно, люди,
что боли нету в их сердцах,
когда стоят, как будто в скорби…
…танцует пламя дикий твист,
взвивается по невезенья хорде
не дым, – безнравственности свист.
Сгорает память о солдатах,
что безымянными лежат.
По двум их вспоминают датам
на «двадцать два» и в «май-парад».
Комбату
Упасть на гранату не каждый
отважится в этой стране.
Сергею теперь и не важно,
тебе это важно и мне!
Ошибка солдата, оплошность?..
Пожертвовал жизнью комбат!
Но криков не надо истошных —
живёт за комбата солдат.
Да, нет, не военное время —
жива офицерская честь.
И крепнет солдатская вера,
что доблесть армейская есть.
Она не даётся по рангам,
по званиям… что говорить…
…не каждый накроет гранату,
чтоб жизни другим сохранить.
Читаю стихи
Звенит колокольчиком зимним,
позёмкой сметается грусть.
Иду я подростком невинным,
читаю стихи наизусть.
Не гну в безусловности спину
Весна, победившая зиму,
ручьями по полю журчит,
как будто на зиму ворчит.
А та, не сдаётся седая,
нет-нет, да подбросит снежка…
…такая наступит тоска,
что хочется, локти кусая,
бежать в невесёлую даль,
где снежная стелется шаль.
Ой!
Непонятка странных восклицаний. —
Ой! – я бьюсь о стенку головой.
Из разряда, видно, порицаний
происходит что-то не с тобой.
Вероятно, всё-таки не скоро
разберусь, не с вами, сам с собой,
и следов оставленных не скрою
за соседскою в логу избой.
Станет, я надеюсь, вам понятна
безответственность на берегу
неизвестности в пылу закатном,
не храню её, а берегу
я от самого себя в тумане
в незаиндевелой тишине,
где шиши одни звенят в кармане.
Мысль туманится опять во мне. —
Изложить в словесной перепалке,
вероятно, всё же не смогу.
Чувствую себя, как дождь на свалке,
погоняло словно на кругу
не вращающимся под ногами,
что в пространстве временных эпох,
оттого иду опять лугами
и читаю собственный подвох.
Довольный
Видать, я снова просчитался —
прийти в себя, уж нету сил.
Туман тропою верхней стлался,
и дождь под пьяного косил.
А я всё шёл, надеясь всё же,
прийти в себя хотелось мне
к закату, день шагал погожий,
скользили тени по стерне.
Стремления мои вам непонятны —
они просты, как божий день.
Прийти в себя всегда приятно.
Чтоб обогнать свою же тень,
достаточно пойти обратно. —
И тень плетётся за тобой…
Шагаешь от неё азартно,
довольный собственной судьбой.
Прийти в себя – такая радость,
что хочется кричать с утра,
где отвратительная стадность
и дождь косой, поют ветра.
Заволновалось
Ушло куда-то вдохновенье.
Наверно, в поле поискать
весёлое стихотворенье,
чтоб смог с утра я записать.
Сижу вот, подперев затылок,
а мысли вовсе никакой,
но взор неотражённый пылок.
И вскоре мой исчез покой.
Заволновалось нетерпенье…
Я кое-как нашёл тетрадь —
и записал стихотворенье.
Читаю вот, себе не рад.
Да разве это людям надо?!
Мои безумные стихи
лишь навевают грусть-прохладу,
и потому к ним все глухи.
Не замечают, извините,
всей гениальности стихов,
что не со славой, но в зените
не тех серебряных веков,
а в золотом пространстве лета,
когда строка идёт к строке
и вдохновение к Поэту
примчалось, правда, налегке.
Я приодел его внакидку,
все непристойности прикрыл.
Стихи теперь хранятся в свитке,
но только жаль, они без крыл.
Летать не могут, вы простите,
бредут стихи за мной пешком.
Не против я. Вы их прочтите
и почешите за ушком.
Зачем такое написалось? —
Понять почти уже нельзя.
Их только выбросить осталось,
как выбросили вензеля
и гладко пишут беззатейно.
И я тут что-то вам наплёл,
конечно, это безыдейно,
что к меркантильности всё свёл.
Пошире развернуть бы надо
несостоятельность свою.
С отсутствием не мыслей, лада,
что так я безрассудно вью
и выставляю на витрину
произведения опять
не неожиданно в Стихиру.
Надеюсь, сможете понять
весь этот бред без вдохновенья,