словесный беспардонный блуд.
А может, всё же откровенья
строкой бессмысленной бредут. —
Их запишу в тетрадной клетке
и успокоюсь я вполне,
не потому, что не эклектик,
а что не нужен стих стране.
На главную? Нет! Не годится!
Среди посредственных стихов,
как будто соловей не птица
под серой маскою грехов.
И первой строчки не увидят
стихи беспечные мои,
где модераторы и гиды,
для них цветные соловьи
поют в тональности успеха
под бурю грубой трескотни.
Скажу другим я на потеху —
мне нравится не быть в тени.
На солнце греться вдохновенья,
как греются вон петухи,
в моменты грусти озаренья,
чтоб вновь записывать стихи.
Понять не трудно
1.
Хоть что-то нравится! – Приятно, —
не зря писалось столько дней.
Наверно, всё же, вероятно,
всё с приближением дождей
и радуг на небесной сфере.
Легко мне дышится в ночи.
Живу, как видите, по вере
с весёлым пламенем свечи,
пишу о чести в неудаче,
что надо и удар держать,
а то рассыплется иначе,
и смогут подлые дожать
стремление – пройтись по полю,
зайти в зазеленевший лес.
Почувствовать свободу-волю,
живой к чему-то интерес.
Увидеть бабочек порханье,
почувствовать полёт любви.
И прекратить свои стенанья
на берегу святой Оби.
Понять ненужность униженья
в печали собственной страны,
желая в вере возрожденья
в созвучьях странной тишины
пред грандиозностью событий
из вероятных грустных дел
моих разрозненных наитий.
Какой он в пламени-то смел,
летящий мотылёк в весну
Открыл я двери в неизвестность,
и тайны слова познаю,
и принимаю только честность,
о Вере в Господа пою
не песни-арии, молитву.
С собой выигрываю битву,
хотя мне непонятен стих —
костра не пламенный, но вспых —
летящих искр красивый танец
над пепельным закатом дней,
где пас на выгонах свиней
под небом, олужённый глянец.
С закрытой дверью в час ночной
угас мой интерес степной.
2.
Мне хочется славы российской
безнравственной, словно рассвет,
что в окна студёные втиснут
уж множество пасмурных лет,
вскрывается что-то святое
в том цвете закатной зари —
печальное с грустью изгоя,
где стонут всю ночь глухари.
Я слушаю песни простые
без признаков чувственной лжи,
где сумерки к ночи густые —
не видно меж ними межи.
Иду в неизвестные дали —
в осеннюю мглу торжества.
Там листьев осенних медали,
теряет беспечность листва.
И кружатся снова, тоскуя
об утреннем цвете зари.
Шагаю по полю, ликуя.
Взлетают опять сизари
не плотною стаей осенней
над дымкой болотистой мглы
во времени странных мгновений,
что сердцу безмерно милы.
В неизвестности
В безнадёге осенней печали,
в безответственно-странной строке,
беспросветными с грустью ночами
пламя гаснет в беззвёздном окне.
В переменчивость падают звёзды
в неизвестности ветреных лет.
Виноградные сочные грозди
излучают прозрачности цвет.
Независимость ветхих исканий
по пустынным просторам судьбы.
Нежелательных в поле касаний
из расхристанной дружной толпы.
За околицей честных раздумий
не по поводу славы, удач
в этом Мире суровом подлунном,
где безнравственный слышится плач.
В заосеннем пространстве успеха,
в ослеплении бедственных грёз
на полях безусловных огрехов,
под ветвями цветастых берёз
мне вновь видится ветхое зданье —
продуваемый ветром барак,
на пригорке стоит без названья —
мой скрывается в здании страх.
Да не поэт я
Да не Поэт я, а юродивый —
дозволено мне в жизни всё —
зову и Родину уродиной,
тюрьмой – колхозное село.
Никто давно не обижается,
а что с юродивого взять.
Бывает, кто-то облажается.
Приходится их защищать —
замолвить слово председателю —
всю правду рассказать в лицо.
И растереть плевок старательно,
в сердцах что плюнул на крыльцо.
Да не Поэт я, а юродивый
и молочу, что захочу,
к тому ж ещё и непородливый.
Вот над собою хохочу…
А может, удача
Жить ничего, увы, не знача, —
не испытанье ли судьбы?
А может, всё-таки удача,
когда качаются столбы,
идти на ветер беспокойства,
глядеть глазами не без слёз,
наверное, Поэта свойство —
любить безмолвие берёз.
Дивиться чистоте полынной
с крапивной грустью пополам.
И наслаждаться вновь теплынью
и первым всходам по полям,
раскинувшимся за рекою
в весенней дымке тишины.
И вроде бы подать рукою,
а поле словно полстраны.
Свивая нить
Не стану вас я диогенить,
в Сибири в бочке не прожить.
Но если только лишь во гневе,
свивая отчужденья нить,
залезу в безнадёге в бочку
и привяжусь ремнями в ней,
поставлю в жизни этой точку
на несколько печальных дней.
Зачем мне вас-то диогенить,
когда понятно всё без слов.
Да просто, люди, я же гений,
и потрясатель всех основ.
Попросите прощения
Попросите прощения
вы у мамы своей
за своё извращение
невесёлых затей.
Попросите прощения
у отца своего
за свои упущения,
что покинул село.
Попросите прощения
у берёз и осин
за своё возвращение,
заблудившийся сын.
Переполнен тревогой
Восхититься вам лучше Сибирью
здесь в июне не тают снега.
Приезжайте, любуйтесь здесь ширью,
что поля занимают, луга.
И сирень зацветает позднее,
и черёмуха поздно цветёт.
Небеса тут у нас голубее,
и высокий у нас небосвод.
Здесь просторы тайгой зеленеют,
а в них сосны касаются звёзд,
да и реки гораздо полнее.
Горделивых не сыщете поз.
С голубыми глазами озёра,
в них метровые волны зимой.
И простор здесь открытый для взора,
и ковыль с тишиною степной
переполнен седою тревогой
за российский беспутный народ,
что кандальной ходил тут дорогой,
где пускали людишек в расход.
Промчались
Пять минут роковые промчались…
…и Рубцова не стало… Земля
содрогнулась… Сердца застучали
по-иному… склонились друзья
над могилой Поэта России,
провожая в заоблачный путь,
там, где звёзды луною косили.
Но не главную поняли суть,
раздражённые яркие зори,
и церквей золотых купола,
и крестов невесёлые взоры,
и разруха в сознанье была.
Он был первым, кто это заметил,
всё в стихах Николай отразил.
Я согласен с великим Поэтом,
что плывём без руля и ветрил.
По-над речкой
В золотом окоёме пространства —
по-над речкой струился туман,
превращаясь в белёсый обман,
словно я возвратился из странствий
по печальной своей стороне,
где черёмухи в беленьких платьях
танцевали в весенних объятьях…
Или всё я увидел во сне?..
А хотелось и хочется счастья —
наблюдать всю весеннюю блажь,
и пусть будет хоть это мираж,
необузданность в грусти ненастья
без печали в безликости лет.
В золотом окоёме пространства
в безвременье надуманных танцев
средь черёмух исполнен балет.
Высота
Дуют ветры ниоткуда,
дуют ветры в никуда.
В ожидании мы чуда
провожаем поезда.
Нас встречают полустанки —
необжитые места,
а по ним когда-то танки
прокатились.
Высота
там осталась безымянной
в памяти, как снег, людской,
где могила в грусти странной,
но с фанерною звездой
до сих пор стоит в печали,
краска выцвела давно.
По сей день в разрывах стали
кровь и падают
на дно
по окопам и без касок,
но с погонами бойцы —
не изведает кто ласок
и не выйдет кто в отцы.
Пласт
Мне нравится профиль осенний
и лёгкая грусть торжества,
сплетённая в память мгновений,
танцует когда в них листва.
И кружится память в унынье
при виде осенней мечты ─
умчаться в просторы степные,
где броской-то нет красоты.
Где только свобода пространства
и в дымке сокрыт горизонт.
Дорога непыльная странствий,
уведшая многих на фронт,
исчезла в беспамятстве века,
травой заросла колея.
Не стало кого-то, коллега, —
дорога в безвестье моя
раскатанной трассой безмолвья
не стала в прошествии лет.