Раскланялся со мной. И это был ответ
На все мои, на все твои раденья
(Нам не забыть того, что снилось в глубине),
На дюны золотистого печенья
И на колосья черные в огне.
175. «Они — опять…»
Они — опять.
И как похожи
на каждого из нас…
Ты помнишь:
похороны шли —
в пролетах каменный
огромный дым зари…
Ты помнишь:
на карнизах птицы —
комья птиц бескрылых.
Опять они…
Всё цепенеет:
лишь сдвиг колес
еще один — последний…
Сейчас иль никогда?
Не шевельнутся.
Не шелохнутся.
И как похожи
на каждого из нас:
они —
мы — чуждые,
мы — страшные себе.
176. «В тенях и в шепотах квартира…»
В тенях и в шепотах квартира.
Ты проданная в рабство мне.
Всё, что бывает в этом мире,
Восходит призраком в окне.
В прозрачном сне, над кораблями —
В твоей молитве и тоске —
Над кораблями, над морями,
Над мостовою в челноке
Я возвращался утром пьяный
И долго-долго постигал,
Что за стеною неустанно
Шептал зачумленный бокал.
И в сумерках твоих бессонных —
Ты сердце прятала за шкаф —
Я помню: вырастал картонный,
Из скорби сделанный жираф.
И я взбегал по длинной шее
На корабля дремучий нос…
Но вечности, всего длиннее
Был вечер в опали из слез.
177. «Я… / И только в этом смысл…»
Я…
И только в этом смысл…
Кто вопрошал:
Никто. Нет имени. Нет знака.
Изойдены все степи, порублены леса
И с гор котятами скатились глетчеры.
Земля,
в свинцовом сумраке небес
мне над тобою петь!
Ни клироса.
Ни алтаря.
И только в этом смысл
И в этом —
Я.
178. «Нагроможденье лет… Всего, всего…»
Нагроможденье лет… Всего, всего
узилище:
старух тишайших, паутины, мух…
И мимо, мимо —
рыком, визгом,
свинцом шипящим, дробью барабанной —
о доблести, что подвигом могла бы быть…
о доблести, о нищете, о гроздьях ядовитых,
пальцах скрюченных —
ладонь, о попрошайка, нищая — ладонь, душа моя —
раба последняя на празднике земном…
Ребенком ты была
и листья по утрам, ты помнишь, шелестели…
и по тропе шла девушка в зарю,
в глаза закрытые…
179. «Ты помнишь, Лиль: плюмажа, брызг и солнца…»
Ты помнишь, Лиль: плюмажа, брызг и солнца —
Ты помнишь, Лиль, в дыму шел караван?
И ты цвела, вплетая кудри в солнце
И окуная в море вешний стан.
Ты помнишь, Лиль, молитвенные фрески
И обувь легкую шагающих небес,
И синие в руках воздушные обрезки
Восторга, нежности, чудес?
180. «Года песками полегли… Я слышу…»
Года песками полегли… Я слышу,
Как стопы дней вершат свой шелест:
В обратный путь в глуши ночных затиший —
Меня томит их вкрадчивая смелость —
Они идут тропою вожделений,
Лишь отзвуком живых. Сердцебиений
Волна тревожная из душной глуби,
Зажатая меж скал глухих подводных,
Не шевелит запекшиеся губы,
Не воссылает снов давно бесплодных.
Я помню день: глазами голубыми
Взглянула смерть сквозь суетные дымы
Путей земных… Загадочные речи…
Густые золотые косы…
Покорные задумчивые плечи…
Свиданья час… Травы вечерней росы…
Моя любовь — я робок был и молод —
С надгробной скорбью в дивном сочетаньи
На ложе тьмы великом, благодатном
Цвела — тиха: в покорстве и молчаньи.
Тогда один, в самом себе расколот,
Я предвосхитил этот путь обратный.
181. «А то что было — было всё ничтожно…»
А то что было — было всё ничтожно,
Безликой повседневностью смертей
Прошло оно — ненужно, нетревожно,
Тая в немом прозрении ночей:
В их медленной, безрадостной капели
Шагов, шагов, истоптанных листов —
Во всем, что сказано без слова и без цели,
Тая сокрытую возможность слов.
И падали слова на зыбкие страницы,
Как заметающие след шаги
В дыму и в призраках пурги
В обратный путь идущей вереницы.
182. «Где окна стрельчаты, грозны колонны…»
Где окна стрельчаты, грозны колонны,
Где в полумраке образа слышны,
Где тонет в сводах глубина вселенной
Покорством муки, благостью вины,
Там под свечами трепетные жены —
Их руки непомерным сведены —
Там гроб греховный плоти изможденной,
Червивой покаянной тишины.
Там я — бессмертный. На кресте распятый,
Как мумия иссохший и пустой,
Зачатый тайной, ужасом приятый,
Колеблю венчик святости немой.
И предо мной, как осени закаты.
Твоей весны грозовые раскаты.
183. «Душа живет в иносказаньи…»
Душа живет в иносказаньи.
Я снова расскажу себя
В земном, в небесном сочетаньи…
Твое молчанье полюбя,
Твоих колен чуть узкий профиль,
Огромный взгляд и низкий лоб,
Я принаряженные строфы
Кладу в повапленный свой гроб.
Как свечи, в пламени, трохеи
Чело возносят в потолок
И ямбы — синью портупеи —
И дактиль… о немолчный ток:
Слова, слова, в иносказаньи.
В певучем, в звонком, в золотом,
В земном, в небесном сочетаньи
И в осиянии твоем.
184. «О луч в ночи совокупленья…»
О луч в ночи совокупленья:
Крик нечестивый? Нет! Иной.
Иной в мгновенном озареньи
Того, что будет вечной тьмой.
О, этот крик сквозь кровь и ветер
В крови… Потушены огни…
И снова, снова без ответа
В ночные эти злые дни.
И вот идет уже дозором
Позора возвещенный час —
Немая тайна уговора,
Который был уже до нас.
185. «Прах раскаленный…»
Прах раскаленный —
языки огня
и на ладони след истаявшей снежинки.
Дух — душа…
И это ты — дитя:
не соблазняющий — о нет! —
соблазном соблазненный
бог.
И длится бог, и будет вечно бог,
мой бог — неведенье мое —
О, жала медленного радость!
И тело будет — будет плод —
и свежесть божества — роса —
на дым ресниц истлевших —
на эту ночь — на этот гул во мне.
186. «В ничтожество спешим, как на луну…»
В ничтожество спешим, как на луну.
Вот пробили часы, и дрожь прольется
На гроздь руки, на звон, на тишину —
В бездонные воздушные колодцы.
Проходит день, но нет ему конца.
И смерть идет. И это лишь начало.
И мы глядим в постылое лицо
Бесчеловечной женственной печали.
Иными быть? Но это ведь из пыток,
Иль чуда слиток… Светом изойди,
Пока, как солнце, полн еще избыток,
Пока тебе с безумьем по пути.
ПИСЬМЕНАВАРШАВА, 1936
187. Письмена
Le vent se lève —
Il faut tenter de vivre.
1. «В слезах, в занозах, в судорогах…»
В слезах, в занозах, в судорогах
Вопит душа, которой нет.
И бьются в корчах недотроги —
Тела, которых тоже нет.
Будь разудалым в это лето.
Коль душно, высади окно.
И встань, и жди с рукой воздетой.
А я устал. А мне темно.
И я таю в сознаньи чахлом,
Которое, быть может, есть,
Глухую ночь, глухие страхи,
И мне во тьме ни встать, ни сесть.
Кричи, вопи, моя обида.
О, плоти злые семена,
И ты, бесплотный мир Эвклида,
И те и эти письмена.
2. «Какая вещая зараза…»
Какая вещая зараза
Простоволосая жена.
Глуха. Слепа. Глядит в два глаза
И слепотой озарена.
На крыше снег. Под крышей зыбка,
Совокупленье и очаг.
Над каторжной моей улыбкой
Отцовства восколеблен стяг.
Жена… жена… Сырая ляжка,
Плотской мучительный дурман,
Приносишь синевы в бумажке
И солнца жидкого стакан —
На балаган, на триолеты…
Кому чего? О, исполать
Тебе, воспетой и отпетой,
За продувную благодать.
3. «Кого любить… Кого щадить…»
Кого любить… Кого щадить…
В своем окне стоит убийца
И света лунного крупицы
Сплетает в жалящую нить.
Порвать, порвать, а то задушит.
Изнанка лжи всё та же ложь:
В несуществующую душу
Безликим телом упадешь.
Пощады нет… Увы! Пощада —
Всегда и мудрость и порок.
И нет развязки той шараде,
Которой разрешить не смог
Никто… никто… Кого любить…
Кого щадить… Кого ни спросишь,
Тот сам ответ, иль нет вопроса:
Кого щадить? Кого любить?
4. «Глотая жуткую отраву…»
Глотая жуткую отраву,
Свивая рифмы скучный жгут,
Я расскажу о снах, о славе,
О позабытом в пять минут.
Я расскажу о синей птице,
О девушке в туманной мгле,
О черных птицах, о блудницах,
О наслажденьи на земле,
О тошнотворном, об избитом,
Чего не стыдно и не жаль…
О, воскреси мою молитву!
О, пощади мою печаль!
Пылят вселенские колеса,
Земля и я идем вослед
За гробом небывалых весен
И за Тобой, которой нет.
5. «Меня, меня — во всем параде…»
Меня, меня — во всем параде —
Из башни, где возжен завет,
Меня из таинства ограды
Под площадей глумливый свет.
Меня в ветра, на воздух колкий, —
Меня, мое, всего ль меня?
Вдруг с запыленной черной полки —
Меня, мудрейшего меня.
Но я бегу… И снова в башню
Над головами поднят мост:
Я возвращаюсь в мир бесстрашный —
На перезвон, на долгий рост.
И снова за оградой слово
В покое, где возжен завет,
Где взято всё из тьмы земного
Под тайный, слишком яркий свет.
6. «Чего, чего не скажешь словом!..»
Чего, чего не скажешь словом!
Но между словом и тобой
Всегда явление готово
Внести раздор и перебой.
Предстанет ли во мгле явленье,
Оно всегда, всегда темно.
И лишь в поэта вдохновеньи
Горит — на миг озарено.
И заколдовано и тесно
Тугое лоно красоты.
И мир вещей, наш мир телесный,
Молчит в провале пустоты.
Всё пусто, всё кругом безбожно,
Всё ложно, только вымя слов
Нас кормит ласкою тревожной
Непостигаемых основ.
7. «Душа… да это кот наплакал…»
Душа… да это кот наплакал
И лапкой струны потрепал,
И где-то бубенец прозвякал,
И кто-то жизнь свою отдал.
Зачем? Ах, как прелестны розы
И как умильно строг забор!
И кто сказал — в тоске склероза —
Что есть паденье и позор?
Но я не верю, нет, не верю
Кошачьей лапке и слезам.
Я по себе доверье мерю,
Я верю крысам и мышам.
Они со мной играют в прятки.
Им жуть мила. Им смерть страшна.
Душа… да вот ее зачатки:
Подполье, ночь и тишина.
8. «И зонт внутри солидной палки…»
И зонт внутри солидной палки,
И зажигалка-пистолет,
И на моторах катафалки
Всему блистательный ответ:
Моей беспомощности странной,
Моим аффектам и тоске,
И серой скуке первозданной,
И мертвой туше на лотке,
И женской нежности курносой…
Зачем курносой? Ах, затем,
Что даже дым от папиросы
Нужнее скорби и поэм,
Что где-то желобком полночным
Стекает грусть, стекает грусть,
Затем, что верю всем заочно
И ложь их знаю наизусть.
9. «Душа мечта, а тело — бредни…»
Душа мечта, а тело — бредни…
Но мясо есть. Но мясо есть
Привычны мы, придя с обедни,
Обеда соблюдая честь.
Мясная честь — до гильотины,
До женских бедер… Обождешь
Еще недельку в карантине
И примешь всё. И всё поймешь.
Мясная мудрость… Что за блюдо?
И что сереет за столом?
Не что, а кто — мясное чудо —
Анатом с вилкой и ножом.
И всё же ветер забиякой
Весь день, всю ночь горазд трубить,
Забыв про козни Пастернака,
Что есть душа, что надо жить.
10. «Не элевзинский мир подземный…»
Не элевзинский мир подземный,
Где в темноте так ярок свет,
Не грозный, ноуменально темный,
Непостигаемый завет,
А просто Бог. И просто тело.
Земля. Трава. Небесный свод.
О, вечный сердца оголтелый,
Паденью равный перелет.
Есть простота для тех, кто тайну
Пока отставил в уголок,
Вкушая каждый день пристойный
Пшеничный кованный паек.
И неизбывна власть канона:
Лишь поищи — и обретешь
Для мира внешнего законы
И для себя святую ложь.
11. «Любовию жива планета…»
Любовию жива планета,
Комете хвост длиннейший дан,
Тебе нежнейшей — триолеты,
А мне подлейшему — стакан.
Стакан вина во имя боен
Испью. Смешаю кровь с вином.
Я, всё равно, в себе раздвоен,
Я, всё равно, живу скотом.
Но мне испить и крови чистой
За хвост длиннейший, за любовь.
Кружит планета без корысти.
Мы с пользой проливаем кровь.
Быть может, в мире всё случайно:
И кровь, и солнце, и снега,
И правда лжи, и тайна тайны,
И ты, блудливая тоска.
1934