на платьях девочек больных
и в смерть идущих, словно в школу
Они уехали. А их,
следы, как дырки от уколов...
Когда мы были как привив...
Мы были как прививки оспы
И кожиц наших некрасив
пейзаж шероховат и рыхл
как апельсин в презерватив
свалилось солнце в мглую осень.
Испуг погас, застыв как гипс.
Мы стали то ли писком, то ли
терпеньем. Неминуем смысл.
Он миной ум раскрошит вдрызг
Остались пятнышки привив.
И мир, запечатанный в них -
огромный памятник уколу,
застывший монументом боли,
за граней грань ее продлив.
Там за дверью на колесах
снова возят мертвецов.
Мертвой рыбой пахнет вохдух,
В супе тонут кости слов.
Дернут выемку дверную,
только миску подставляй,
только кровь свою больную
через горло пропивай.
Подставляйте, люди кружки!
Щедрость красную соча,
улыбается старушка
на чужих руках врача.
Ни о чем она не просит.
В супе тонут кости слов.
Там за дверью на колесах
снова возят мертвецов.
(из тюрьмы)
Посмеивалась в очках я.
Увозили из ада.
И привозили в ад.
Привозили туда.
И увозили обратно.
Вперед-назад.
Посмеивалась в очках я.
В провалы адовы
Все падало на каблучках.
Я была девочкой
из семейства Адамсов.
Месяцами Содома модное
извлекала сквозь страх.
Я сидела в клетке
Бермудского треугольника.
Все на свете падало
на моих каблуках.
А я стояла над падалью,
на публику. Полковника
половина не работала,
описанная в стихах.
А другая половина
Полковника пришла отдельно
От дела, и ныла,
уламывая людей
Купить ее, изданную
на наркотические деньги.
По цене 7 долларов
и 63 тысячи рублей.
Но адвокаты сказали:
"Прочь свои грязные руки!
Деньги назад! Вперед
аскорбиновый пузырек!"
И Полковник почти заплакал
и хотел сказать: "Суки!"
Но не смог.
Я сказала: "Вы изданы
не для продажи.
Вас не примут
в макулатуру.
Все, что писалось о вас
не имеет даже
малейшего отношения
к литературе.
Вы проза запора,
давно позабытая гением.
Вы меня просите?
А мне все равно.
Внутри меня -
наружное наблюдение.
И снаружи тоже одно оно".
Бог стал летчиком
и выкинулся с балкона.
И было слово,
от которого умер Бог.
И никто никогда
не узнал бы полковника,
если бы не его лоб.
Может это и есть самая
страшная истина,
Настигающая любого, даже
Бога, бегущего со всех ног,
Может, это есть Суть Всего
- то, что написано
на том самом месте,
где у Полковника лоб.
Посмеиваюсь в очках я.
Увозили из ада.
И долго падала моя
красивая голова с гильотины.
А тот, кто на это смотрел,
тот все время
мотал обратно
Непрекращающегося
Тарантино.
# # #
Товар пленительного счастья
Ты лучше выдумать не мог.
На костылях старушки мчатся
И животы сбивают с ног.
И словно зверь многоголовый
За чем-то очередь стоит,
Как будто зуд ее голодный
Товар желанный утолит.
На костылях старушки мчатся
В остервенелом полусне,
Чтоб никогда не просыпаться,
Здесь прячут истину в вине.
И ничего не прячут в пиве.
Выходит нищий из пивной,
Выходит пьяный и счастливый
И машет воблой золотой.
1987
Цветы зла (Одуванчики)
Она ползала по полу в камере #4
Он вылизывала углы.
Она ползала по полу в камере #4
Она вылизывала углы.
Ее избили две неграмотные воровки.
Она завыла возле
неоткрывающейся двери.
Ненастоящий бог
заливал ей в горло
ненастоящую водку,
и она глотала настоящую веру.
Нехорошая подошла к окошку охранница
и подошвой ударила по лицу.
Чувствовала вопящая
как из головы
выдувается
сознание
(так бывает у одуванчика, когда он в аду раскачивается, оставшийся без пыльцы).
1994 г.
Данные об аресте
Я в камере и во мраке.
И карма моя в ремарках.
И мама моя в кармашке
Носила свой "Голый завтрак".
В стране, где туманны транки,
Где танке, как в банке розы,
Где каждый сидит на джанке
И каждый себе Берроуз.
Где джанк — каждый икс и игрек
И где гражданин продажен,
Где даже ужасный кризис
Как тигр ручной не страшен.
Моя фамилия — крестик.
Я слов никаких не знаю.
Я данными об аресте
Весь космос обозначаю.
Даю отпечатки пальцев.
Я вечно ловлюсь с поличным.
Лицо превращаю в панцирь.
Пальто обращаю в личность.
Зачатки своих останков
Оставлю и сам не скроюсь.
Сижу, как сидят на джанке.
Пишу, как писал Берроуз.
Замру. Не разрушу стены.
Нарушу законы резко.
Пол и возраст: растенье.
Данные об аресте.
Данные об аресте.
Средства мои банальны.
Данные об аресте.
Надо национальность?
От роду я уродец.
Дрался, дурак, по пьянке.
Профессия — У.Берроуз.
Образование — в джанке.
Каждый хоть раз, да, тоже
Также дрожал на месте
И порождал похоже
Данные об аресте.
1997 г.
Убийцы в специальных камерах...
Убийцы в специальных камерах
кремируют судьбу как косточку.
Кусочкам мозга смерти отпуски
представить силятся лукавые.
Конвой волков ключами звякает
А повар кормит горем луковым.
И луковиц как храмов куполов
слезлив покой неодинаковый.
Где пряничков засохших крошечки,
туберкулезный кашель слышится.
И труп отчаяный нарошечно
живет и дышит ненадышится.
# # #
Атомной бомбы взорваный одуванчик.
Третья Мировая Война 1941-45
Раненый медвеженок на костылях униженья
Забытые колокольчики на обгоревшем пригорке.
Машенька и Медведь
«Только детские книжки читать..."
Мандельштам
Чертовой курицы грязный угрюмый клюв.
Рядом огромный измученный волкодав.
Когда вы удавитесь, тогда я вас полюблю.
Я буду мягкий и крепкий на шейке шарф.
Когда уже пошло любовники и друзья,
Когда вы, дама, смерти пришли хотеть,
Вы валидол глотали и пили яд.
Теперь мы в сказке, как Машенька и Медведь.
И три медвежонка тоже глядеть придут,
Когда я, дама, в пруду вашу грудь и вас
Топить угрюмо и медленно буду. Тут
И бешенный кролик бы в дикий пустился пляс.
Такой у нас убийственный первомай.
Такое у нас тревожное торжество.
Такое у нас прожорливое естество -
Ему неживой желается каравай.
Так ножичком нужно страсти расковырять,
И нежность червей кровавых вкусить успеть,
И мертвых кусать, и детские книжки читать,
И стать простыми, как Машенька и Медведь.
1997 г.
Маньяк Р.
Вы микробы метро, пациенты моей Хиросимы.
Я фашистский Иисус, акробат абсолютных злодейств.
Я сакральная цель харакири Юкио Мисимы,
Диссидент гуманизма и демон опасных идей.
Я Содома один, но убийственный самый из многих
И немыслимый самый, и самый неистовый день.
И со мной ледяные как морги убийцы и боги,
Санитары ничто, агитаторы яви людей,
Демонстраторы страха, герои тотальных деструкций,
Распылители сущностей, всяких структур,
Черных моргов туристы. Плохих исполнители функций,
Кандидаты в ады и садисты дурных диктатур.
Я продажная тварь, неизбежная нежность порока.
Осквернитель могил. Черный голем. Опасный самец.
Целлулоидный принц. Аморального принципа похоть.
Основного инстинкта опасный и честный конец.
Я продажная тварь, неизбежная нежность порока.
Осквернитель могил. Черный голем мучительных зим,
Заморозивших правды дурные нечестного бога,
Их опасную прелесть и мертвым врагам не простим.
Мы носители яростных правд. Изрыгатели яда.
Отвергатели мира. Взрыватели ядерных лун.
Модельеры вреда. Мойдодыры стандартного ада.
И кошмарные рты наши потную лопают мглу.
Наши губы червивы, невежливой рвутся улыбкой,
Наше мясо швыряя, скелеты солдатов срываются в марш.
Исчезают в крови очертанья реальности зыбкой
Бесполезное солнце пожирает невнятный пейзаж.
Мы самцы месяцов. Злые ножики носим в карманах.
Мы считалочек детских нескладные злые концы.
Кто не спрятался, тот виноват. Вышел черт из тумана.
И ему подмигнули медузы, и пьяницы, и мертвецы.
Абсолютный Расстрел. Неизбежный Предел революций.
Отрицаний тотальных нахальная сбудется цель.
И жемчужные зубы как злые ножи разомкнутся,
А потом будет то, что всегда происходит в конце.
И сакральная суть ускользнет как последняя сука.
И устанут герои, и тоже решатся не жить.
И никто не узнает, как вечная серая скука
Устраненную явь вдруг сумеет собой заменить.
Маньяк Р. /2/
И Некий Автор сделал ход Маньяком.
И я попала, и все попали в игру,
Чей ход изощренный был, кажется, мне знаком,
Как тот пейзаж, в котором потом умру.
Кому было больно? Кому вышел шах и мат?
Каспаров, спарясь с Карповым, как мутант,
Качался предсмертно лихо, когда известный солдат
Всадил в них пулю и бросился сам под танк.
А я отвечала на все вопросы анкет,
На все книги мертвых, на все расстрельные списки.
Поэт в России меньше, чем пистолет.