Творчество примитивнее, чем убийство.
Я вышла из бункера, будто из Краба судеб,
Утробы бабы, плодящей больных детей.
И уже появились маленькие и страшные люди
(везде!).
Вновь Маньяк подходит к Красному телефону.
Вновь Маньяк набирает номер.
И какой-то мальчик, не зная, кто мы,
Покорно,
Ненормально покорно готов на все,
На любое порно любых романов,
Которые, если ему повезет,
Станут.
Но при чем здесь Революция и Война?
Эти люди хотят быть игрушечным мясом,
А не пушечным мысом. Им не нужна
Абсолютная (ясность).
Абсолютная ясность. Конец Реальности. Ноль.
Уничтоженный мир не желают твари.
А один на свете готов на любую боль,
Лишь бы все перестали!
У меня в голове свой Гитрел гуляет, тигр.
Я ему давно говорю про все.
Я спросила, что делать, если я не желаю игр,
Даже тех, в которых везет?
А он подарил мне ромашку-свастику
И гроздику с гвоздем.
И я забила их в мозг, желающий власти,
Молотком.
Я взяла книжку Некого Автора.
Не было ни топора, ни Авроры.
Не было атомного реактора.
Скоро
наступала осень. Мне все равно.
Будет Гитлер, тоже скажет: "Здравствуйте, дети!"
А я отвечу: "Я уже смотрела это кино.
Я уже снималась в этом сюжете.
Но если Вы, Адольф, желаете вновь Войны,
я, конечно, выйду за Вас, и стану Вашим
ручным пистолетиком, личным чувством вины,
даже
голубым червячком, убитым под каблучком,
молчуном о тайном Вашем Ничто.
Нас в конце убьют Партизаны Обратных Сторон.
Ну и что?
Наступила осень. Мне все равно.
Потусторонний Гитлер не появился.
В кафе ада шло все то же кино.
Числа
подступали подлыми лапами к липкой сути.
Иксы символов заменяли слова,
Имена повторялись, И что-то будет:
что-то простое, как мертвая голова,
что-то яростное, как сгоревшая при пожаре мышь,
что-то неизбежное, как убийца на чердаке,
что-то основательное, как Мальчиш-Кибальчиш,
что-то очень близкое, как смерти на волоске,
что-то несчастливое, как еж в костылях,
на цветной картинке с оранжевой подписью "Рай",
неуютно подлое, как мертвый вдруг котенок в руках,
яростно праздничное, как глупый настоящий трамвай.
Я взяла книгу Некого Автора.
Не было ужаса, но ужас будет.
Не было смысла. Но назавтра
уже появились маленькие и страшные люди.
И тогда уже, обнаружив связь,
точнее, чушь, мертвые души, слизь на глазе,
я еще улыбалась, как будто бы развлеклась
этой связью, точней, намеком на связи,
И уже появились маленькие и страшные человечки.
Первый разговаривал из красного телефона.
Умолял меня хищно о наглой встрече.
Мона
Лиза облизывалась, как Маньяк.
И сказала с улыбкой бляди: "Иди!"
Мне показалось тогда, что так
податливо и покладисто стоит себя вести.
Я нетрезвым гипнозом пролезла в завтра,
во время смерти и место встречи.
И меня встречал представитель Автора.
Стало легче,
как Мересьеву после того, как в некотором отдалении
от себя он узрел свою понятную ногу
и узнал, наконец, что жизнь есть всего лишь процесс разложения.
Богу
тоже нравится убивать и делить.
Богу очень нравится расчленять.
Человечек спрашивает:"Будете пить?"-
подразумевая: "Будете умирать?"
Бункер похож на тренажерный гроб,
на ржавый бар, на кошмарный спортзал,
на маршала Жукова, которого в пьяный рот
тотальный Дьявол игриво поцеловал.
А человечек, ворча, пролил
горячий кофе на свой вертящийся хвост
и с ловкой яростью хищно его вкрутил,
как штопор железный в мой неуместный мозг.
Мы пили иконы и лакали коньяк.
Хотели колоний и хотели колонн.
Тогда-то я угадала, что он Маньяк,
и Некий Автор сделал ход Маньяком.
Хохотком медсестра обвивает орущих младенцев,
леденцом ядовитым касаясь холодной луны.
Прижимаясь к болезненым лбам то губами, то бледным ножом,
то сухим, словно смерть, полотенцем.
И сжимает головки, чтоб стать госпожой тишины.
Ева Браунинг
Где ты,
Ева Браунинг,
Мглистая девочка зверства
Лолиточка пистолетов
Ласковых окупаций.
Корявая куколка смерти
Муза рассовых чисток
Пациентка Конца
Любовница Абсолюта?
Где ты,
Ева Браунинг,
Мудрая бабочка Вагнера
Муть арийского хаоса
Русская мать насилия?
Сова (Игра)
(из книги "Роман с Фенамином")
Некой Птицы скрываньем названия,
неизвестным до Главной Поры,
образован Предел Ожидания
и Одно из Условий Игры.
Кто в Игру не играет — игрушечный,
как любой из твоих мертвецов.
Суть Игры — соблюдая нарушенность,
обнаружить начало концов.
Кот, любым игроком обнаруженный,
непременно пускается в ход:
от хвоста, до невкусного ужина,
должен весь он уйти в оборот.
Дом, как Место, Где Сводятся Путники,
должен, в сущности, быть обходим,
чтобы все хороводили путанно,
а один оставался один.
За Жуками Большими и Малыми
из подзорной взирают трубы,
вызывая и братские мании,
и предчувствие общей судьбы.
По Жуку приносящий в коробочке,
Получает билет на уход.
Он свободен. Но в разовом розыске
он проходит под именем “Кот”.
Не взирая на слух и на слышимость,
он обязан явиться на “кис”,
и повешен за хвост, независимо
от желанья смотреть сверху вниз.
И висят Не-коты под табличками,
оттого что система проста
до того, что не важно наличие
(и отсутствие даже) хвоста.
Основной привилегией следует
посчитать дрессировку Малька.
Все мальки попадают под следствие
и идут под топор потолка.
Но, имея любую религию
и начальные буквы молитв,
Моль Малька превращает в реликвию,
и уносит в музейный тайник.
За музеем следят коридорные.
Эта роль очевидно легка:
надо зорко смотреть в обе стороны
и в четыре угла потолка.
Отказавшийся выполнить миссию,
должен выплатить денежный штраф.
Но наличие денег Комиссией
наказуемо прятаньем в шкаф.
Умеревший в Игре, не умеющий
Исключительным Образом спать,
машинально клеймится изменником,
отправляется Землю копать.
Если Лямезь сыра, неудобрена,
если в ней прорастает трава,
должен Ч. Появиться несобранный,
и отдельно его голова.
Собираясь частями отдельными,
большебуквый трагический Ч.
Должен Слово сказать запредельное
(не успев по бумажке прочесть).
Чтобы слово звучало красиво,
надо лихо промямлить его.
Ч. сказал: “Извините. Спасибо.
Гутен таг. Я не знаю его.”
Игроки учащают дыхание,
и цинично берут топоры,
образуя Предел Ожидания
И Одно Из Условий Игры.
Кот наплакал на пленку прозрачную.
Против шерсти погладила тьма.
Одиночное Живко откачано
тьмы насосом в чужие дома.
Там слепые стоят коридорные,
и в пустые глядят сундуки.
Там родятся Явленья Повторные,
неприятию к ним вопреки.
И Жуки с шелушащейся коркою
бесконечно ползут в коробки,
И на спичечных скрюченных корточках
молят Моль молодые Мальки.
Им она самолетно и царственно
не позволит и самую мал.
Коммунальные склянки лекарственно
обоняют свой старческий вал...
Валидольный аптечный обманище:
“Мы не есть еще Самая Смерть,
Мы, всего лишь — предел Ожидания,
затянувшийся страхом Посметь.”
Наказуя свою предсказуемость,
к потолку привязуют топор.
Подлежащие низу сказуемы
и убиты за самоповтор.
Что упало, пропало. Отрублена
изумленно лежит голова,
окончательно как-то погублена,
ОКОНЧАТЕЛЬНО КАК-ТО ПРАВА.
Кипяченым кончается ЗНАНИЕМ,
Не Успевшим Пойматься в Слова.
Наступает Предел Ожидания —
глупость пуганная — СОВА.
1991 г.
А мы убийцы блюдичек,
детишек злые матери.
Рябиновые праздники
как горькие предатели.
Блокадные погрешности.
Голодные животные.
Повешенную женщину
Жрут боги беззаботные.
Космических предателей
кармические оргии
И сказок обязательных
концы и злые морги их.
Так детство анонимное
бесстыдно прекращается
и виселицы мнимые
на небо поднимаются.
И цапли поднебесные
жрут радужные полосы.
И скальпики как песенки
отрежут наши волосы.
# # #
Революция как помятая куколка,
Как мертвый, перешагнувший через себя бычок,
Как пустая коробочка от паралоновых револьверов,
Как мертвая сказка, выковыренная из мозга.
Нашему Доктору хотелось лета,
и младенцев, и газированной крови,
и девочки в белой фате,
изнасилованной винтовкой,
которая висела, висела, да не выстрелила.
В будущем
Против Любого Будущего -
Щуплого, помпезного, космополитичного,
Семейного, телевизионного,
Компьютерного,
Бескомпьютерного
Однозначно.
Против всякого нового,
Старого, хорошо забытого,
Всего
Навеянного
Выменем молочным коровьим,
Выменем коровьим молочным,
Криком революционным.
(...Революция, как отсутствие
Некоторых зубов
Из тридцати двух
Или трех
(неважно)
Обязательных)
Против
Всяких там мальчиков, девочек
С флагами
Бомбочками запредельными.
Против
Борцов за