А глаза всю жизнь обречены
Видеть только бороды да рожи,
Ордена, графины и блины.
Жизнь его — мучительная ссора,
Давняя обида, и к тому ж
Длится вечным «Сватовством майора»
Посреди салопниц и чинуш.
А другой, восторгом пламенея,
Из страны, где самый воздух синь,
Шлет домой «Последний день Помпеи»
И портреты чопорных княгинь.
Нет! Уж как ни притворяйся кротким,
Отыскав последний четвертак,
Сам с утра пошлешь за квартой водки,
Бросишь кисть и рухнешь на тюфяк!
Нева! Нева! Вдоль скользкого гранита
Приподнимаясь, падая, звеня,
Хватай, как пес, чугунные копыта
И колотись в туманном свете дня!
Один! Один! Не понятый друзьями,
Отдавший жизнь за пошлый анекдот,
«Плешивый шут», задавленный долгами,
Не краску — желчь из тюбика он жмет.
Куда бежать? Шпицрутены, парады,
Вихры корнетов и чепцы старух
Здесь заслонили лучший сон Эллады
И суетой отяжелили слух.
Разгул реки переграждают шлюзы,
Сердца певцов встречает пистолет,
И лгут академические музы,
А у него и друга даже нет!
Измученная каменной постелью,
В его груди колотится Нева,
И он скользит, закутанный шинелью,
А ветер рвет и комкает слова:
«Неужель, как нищий на соломе,
И моя мечта обречена
Задыхаться в сумасшедшем доме
От бессилья, злобы и вина,
Чтоб потом, мотаясь по сугробам,
Уносила мерзлая доска
Крик ворон над одиноким гробом,
Брань возниц и кашель денщика?
Петербург мой! Город лебединый!
Верю я, когда-нибудь и ты
Возведешь бессмертные Афины
Посреди болот и нищеты,
И осядет песней в человеке
Эта муть неволи и обид,
Как наутро возвращает реки
В берега остуженный гранит!»
Морозной пылью в солнечном музее
Янтарная густеет тишина.
Она разбудит даже в ротозее,
Среди дриад, вельмож, пейзажей, флотов,
Суровый век, в котором жил Федотов,
Нахмурившийся в раме у окна.
Широкий ямб торопит нетерпенье,
Эпическую поступь наших лет.
У нас простор для дум и вдохновенья,
Но как забыть, что был и черств и горек
Хлеб прошлого! Кроши его, историк,
И замеси на вымысле, поэт!
80. РОЗИНА
Долго в жилах музыка бродила,
Поднимая темное вино…
Но, скажи мне, где всё это было,
Где всё это было, так давно?
Свет погас, и стали вы Розиной…
Дом в Севилье. Полная луна.
Звон гитары — рокот соловьиный —
Градом бьет в полотнище окна.
Жизни, счастья пылкая возможность!
Разве сердца удержать полет
В силах тщетная предосторожность,
Стариковской ревности расчет?
Доктор Бартоло в камзоле красном,
Иезуит в сутане, клевета,
Хитрая интрига — всё напрасно
Там, где сцена светом залита!
Опекун раздулся, точно слива,
Съехал набок докторский парик,
И уже влюбленный Альмавива
Вам к руке за нотами приник.
Вздохи скрипок, увертюра мая.
Как и полагалось пьесам встарь,
Фигаро встает, приподнимая
Разноцветный колдовской фонарь,
И гремит финал сквозь сумрак синий…
Снова снег. Ночных каналов дрожь,
В легком сердце болтовню Россини
По пустынным улицам несешь.
Льется, тает холодок счастливый,
Звезды и ясны, и далеки.
И стучат, стучат речитативы
В тронутые инеем виски.
Доброй ночи, милая Розина!
В мутном круге ширится луна.
Дом молчит. И в зареве камина
Сам Россини смотрит из окна.
81. В ЭРМИТАЖЕ
Ты снова видишь Фландрию,
Канал, одетый в камень,
В сыром сентябрьском воздухе,
Огонь над очагом,
Сухие плиты дворика
С тюльпанными горшками,
Чепцы старух, склоненные
Над грядкой под окном.
Стоят в каналах лебеди,
Струятся глыбы моста,
Цветенье синих луковиц,
Пивной янтарный хмель,
И вторит шуму мельницы
Почтительно и просто
В коровьих колокольчиках
Болотная свирель.
Кончают вешать золото
Усталые менялы,
Крестьяне у гостиницы
Ведут вечерний пляс,
И в зреющие овощи,
В зеленые каналы
Ложится солнце, плоское,
Как вычищенный таз.
Река берет в извилины
Готические башни.
Домой плетется пьяница,
Судья надел колпак.
Фонарь ночного сторожа
Уходит в день вчерашний,
И слушают прохожие
Бессонницу собак.
Союз перины с библией!
Опара воскресенья!
Считают здесь внимательно
И любят не спеша,
А нищий в дверь дубовую
Колотит в исступлении,
Едва хлебнула дерзости
Продрогшая душа.
Уж, видно, невтерпеж ему
Бродягою усталым
В дожде и одиночестве
Скитаться день-деньской,
Что он, матрос Вест-Индии,
Над выцветшим каналом
Хлестнул купцов из ратуши
Треххвосткой площадной!
82. «Вот сердце уже осторожно…»
Вот сердце уже осторожно
С клюкою по камню идет,
Еще забываться возможно,
Но счастья замедлен полет.
Я пью его жадно, а солод
Уже остается на дне,
И ночью безжалостный холод
Всё чаще бежит по спине.
А то, что любил я когда-то, —
Весь милый, развеянный прах,—
Как пепел земного заката
В моих остывает руках.
Напрасной и страстною силой
Пронизаны наши сердца.
О песня! Как женщине милой,
Я верен тебе до конца!
83. СТАРЫЙ ТИФЛИС
Тифлис отмечен весельем необычайным.
Коль другой у ней в примете
Иль дороги разошлись,
Не грусти, пока на свете
Виноградный есть Тифлис.
В этот город незнакомый
Приезжаешь, как в родной,
В этом городе все дома
Поздней осенью сквозной.
На крутой горе Давида
В Ботаническом саду
Шашлыком коптят обиду,
Кахетинским льют беду.
Опираясь на перила,
Задыхаясь, как «муша»,
Воздух розовый и милый
Тянет допьяна душа.
Под платанами в киосках
Груши, персики, халва,—
Как нарзан в колючих блестках,
Ходит кругом голова.
Тоньше нет и нет прелестней
Стройной спутницы, пока
Такт отстукивает в песне
Деревяшка каблучка.
А в духанах льется пена,
Розы сыплются из рук,
Заплетаются колена
Переулков и пьянчуг.
И тебе на Авлабаре
Заблудиться не беда.
Вон в окне стрекочет тари,
Руку поднял тамада.
И, в малиновом стакане
Кончик уса обмочив,
Гости грянули заране
Свой приветственный мотив:
«Заходи сюда, прохожий!
Есть барашек! Есть вино!
Видишь, месяц краснорожий
Тоже лезет к нам в окно?
Пой и пей напропалую,
Коль зовет тебя Кавказ.
Пей за Грузию живую
В винограде женских глаз!
Если ты умел трудиться
На полях страны своей,
Песня на сердце ложится,
И теснее круг друзей!»
84. АРАГВА
Целый день в лесистой щели,
У чинары под крылом,
Точит камешки Арагва
Перекатным кипятком,
И дрожит мой тонкостенный,
Глиной вымазанный дом.
Целый день ты бьешь, Арагва,
В сизых скалах снежный путь,
Точишь узкое ущелье,
Хочешь камни захлестнуть,
Катишь бойко год от году
Льдисто-пенистую круть.
Ты рождалась в пене снежной
У заоблачного льда,
Ты медведицей тяжелой
С кручи прыгала сюда,
Раздирая грудь о щебень,
Не смолкая никогда.
Был и я снегами молод,
Чист, как лед, и скор, как змей,
Разбивал и я о камень
Толщь зеленых хрусталей,
О, кипящая Арагва,—
Образ юности моей!
Будь же верной мне отныне
Сталью светлого клинка,
Донеси кипящим сердце,
Неуемное пока,
До каспийского, сухого,
Нефтеносного песка,
Чтобы там, в степи, теряя
Льдистой молодости пыл,
Размывая плоский берег,
Осаждая тучный ил,
Помнить снежный лоб Казбека
И узор его светил!