И песенный бред,
И первую пробу
Горячих побед?
Легенды отныне
Уложатся в ямб
Каналом пустыни,
Устоями дамб,
Окопом закрытым,
Полетом к мечте
И четким петитом
На гладком листе.
Матросские ленты,
Винтовки в руках
Прославят легенды
В далеких веках,
Но, грозы пилою
И плугом сменя,
Войдем мы зарею
В пылание дня.
Друзья дорогие,
Вы правы во всем,—
Минуты стальные
Мы в ямбы берем,
Но в песне недожит
Обветренный бред,
И песне поможет
Воскреснуть поэт!
94. «Если не пил ты в детстве студеной воды…»
Если не пил ты в детстве студеной воды
Из разбитого девой кувшина,
Если ты не искал золотистой звезды
Над орлами в дыму Наварина,—
Ты не знаешь, как эти прекрасны сады
С полумесяцем в чаще жасмина.
Здесь смущенная Леда раскинутых крыл
Не отводит от жадного лона,
Здесь Катюшу Бакунину Пушкин любил
Повстречать на прогулке у клена
И над озером первые строфы сложил
Про шумящие славой знамена.
Лебедей здесь когда-то кормили с руки,
Дней лицейских беспечная пряжа
Здесь рвалась от порывов орлиной тоски
В мертвом царстве команд и плюмажа,
А лукавый барокко бежал в завитки
На округлых плечах «Эрмитажа».
О, святилище муз! По аллеям к пруду,
Погруженному в сумрак столетий,
Вновь я пушкинским парком, как в детстве, иду
Над водой с отраженьем «Мечети».
И гостят, как бывало, в Лицейском саду
Светлогрудые птички и дети.
Зарастает ромашкою мой городок,
Прогоняют по улице стадо.
На бегущий в сирень паровозный свисток
У прудов отвечает дриада.
Но по-прежнему парк золотист и широк
И живая в нем дышит прохлада.
Здесь сандалии муз оставляют следы
Для перстов недостойного сына,
Здесь навеки меня отразили пруды,
И горчит на морозе рябина —
Оттого, что я выпил когда-то воды
Из разбитого девой кувшина.
95. «В этой комнате проснемся мы с тобой…»
В этой комнате проснемся мы с тобой,
В этой комнате, от солнца золотой.
Половицы в этой комнате скрипят,
Окна низкие выходят прямо в сад,
И сквозь белые на ветках лепестки
Тянет свежестью от утренней реки.
Слышишь, тополем пахнуло и росой?
Пробеги скорее по саду босой,
В эту яблоню всё сердце окуни!
Осыпаются под ветром наши дни,
Тают дымкою в затонах камыша,
И сама ты, словно песня, хороша.
96. «Целовались мы и любили…»
Целовались мы и любили,
Смотрели, как дышит Нева,
И на лестнице говорили
Незабываемые слова.
Как свечи горели недели
От встречи и до письма,
И таяли и горели —
Пока не пришла зима.
97. ОКТЯБРЬСКАЯ ПОГОДА
Мне не спится. На Неве смятенье,
Медь волны и рваная заря.
Мне не спится — это наводненье,
Это кашель пушек, вой завода
И такая, как тогда, погода —
Двадцать пятый вечер октября.
Знаю — завтра толпы и знамена,
Ровный марш, взметающий сердца,
В песне — за колонною колонна…
Гордый день! И, глядя в очи году,
Я хочу октябрьскую погоду
Провести сквозь песню до конца!
Было так: Нева, как зверь, стонала,
Серые ломая гребешки,
Колыхались баржи у причала,
И царапал стынущие щеки
Острый дождь, ложась, как плащ широкий,
Над гранитным логовом реки.
Пулеметы пели. Клювоносый
Рвал орел живую плоть страны,
В бой пошли балтийские матросы
Черным ливнем на мосту Дворцовом,
И была в их облике суровом
Соль и горечь штормовой волны.
Во дворце дрожали адвокаты
И штыки точили юнкера,
Но висел над ними час расплаты.
И сквозь дождь октябрьской непогоды
Завывали черные заводы
У застав, на Выборгской — пора!
Так об Октябре узнают дети.
Мы расскажем каждому из них,
Что на новом рубеже столетий
Не было тревожнее напева,
Что в поэме пламени и гнева
Этот стих был самый лучший стих!
98. В ПУТЬ!
Ничего нет на свете прекрасней дороги!
Не жалей ни о чем, что легло позади.
Разве жизнь хороша без ветров и тревоги?
Разве песенной воле не тесно в груди?
За лиловый клочок паровозного дыма,
За гудок парохода на хвойной реке,
За разливы лугов, проносящихся мимо,
Всё отдать я готов беспокойной тоске.
От качанья, от визга, от пляски вагона
Поднимается песенный грохот — и вот
Жизнь летит с озаренного месяцем склона
На косматый, развернутый ветром восход.
За разломом степей открываются горы,
В золотую пшеницу врезается путь,
Отлетают платформы, и с грохотом скорый
Рвет тугое пространство о дымную грудь.
Вьются горы и реки в привычном узоре,
Но по-новому дышат под небом густым
И кубанские степи, и Черное море,
И суровый Кавказ, и обрывистый Крым.
О, дорога, дорога! Я знаю заране,
Что, как только потянет теплом по весне,
Всё отдам я за солнце, за ветер скитаний,
За высокую дружбу к родной стороне!
99. «По сухим дорогам Крыма…»
…По сухим дорогам Крыма
В кипарисах и луне…
Сколько дней, скользнувших мимо,
Унеслось неудержимо,
Воскресая лишь во сне!
А когда-то набегало
Море пеною у ног,
Жизнь моя перебирала
Без конца и без начала
В пальцах льющийся песок.
Это снилось или было
За туманом давних лет?
Иль всё дальше уносила
Неподвластная нам сила
То, чему возврата нет?
Если память и остынет
И померкнет за чертой,
Всё же сердца не покинет
Бег волны на берег синий
И немолчный гул морской.
100. КОКТЕБЕЛЬСКАЯ ЭЛЕГИЯ
Я камешком лежу в ладонях Коктебеля.
И вот она плывет, горячая неделя,
С полынным запахом в окошке на закат,
С ворчанием волны и трескотней цикад…
Здесь, в этом воздухе, пылающем и чистом,
Совсем я звонким стал и жарко-золотистым
Горячим камешком, счастливым навсегда,
Соленым, как земля, и горьким, как вода.
Вот утро… Всё в луче, лазурью пропыленном,
Оно к моим зрачкам подкралось полусонным,
И, распахнув окно, сквозь жаркий полумрак
Впускаю в сердце я огонь и Карадаг.
Летучих паутин отбрасывая нити,
Вновь, голый, как Гоген в коричневом Таити,
По лестнице бегу на раскаленный двор,
На берег, где шумит взлохмаченный простор
И с пеной на гребне, обрушив нетерпенье,
В тяжелых пригоршнях ворочает каменья.
Там, с ветром сочетав стремительный разбег,
Я телом брошенным разбрызгиваю снег,
Плечом взрезаю синь, безумствую на воле
В прозрачной, ледяной, зеленоватой соли,
Ловлю дыханье волн и, слушая прибой,
Качаюсь на спине медузой голубой.
Потом на берегу, песком наполнив руки,
Я долго предаюсь пленительной науке:
Считаю камешки — их тяжесть, форму, цвет,
Как четки мудрости, жемчужины примет.
У ног моих шуршит разорванная влага,
Струится в воздухе громада Карадага,
И дымчатый янтарь расплавленного дня
Брожением вина вливается в меня.
В закатной «Мастерской», где в окнах мыс и море,
Пишу, брожу мечтой в лазурном кругозоре
Иль, с гордой рифмою оставя праздный спор,
Как в тишину пещер, вступаю в разговор,
Исполненный огня, и горечи, и меда,
С сребристым мудрецом в повязке Гезиода,
В словах которого, порхающих как моль,
Сверкает всех веков отстоянная соль.
Он водит кисточкой по вкрадчивой бумаге,
Он колет мысль мою концом масонской шпаги
И клонит над столом изваянный свой лик
Средь масок, словарей, сухих цветов и книг…
Но поздно… Спит залив в размывчатой короне,
Забытая свеча тоскует на балконе,