132. ТЮТЧЕВ НА ПРОГУЛКЕ
Скрипучий голос, старчески глухой,
Тугие складки клетчатого пледа,
Очки и взгляд, где горьких дум отстой
Приправлен острословьем домоседа.
Прозрачная костлявая рука
Легла на набалдашнике тяжелом,
А седина, подобие венка,
Сквозит уже ненужным ореолом.
Но кто же он? Философ? Дипломат?
Сенека петербургского салона?
Иль камергер, что в царскосельский сад
Спустился по ступенькам Камерона?
Подернут рябью озера изгиб,
Кружится лист, прохладен воздух синий,
Среди подагрой искривленных лип
Покорно стынут голые богини.
В сырой отяжелевшей тишине
На озере, уже в туман одетом,
«Мечети» призрак, словно в полусне,
Струится одиноким минаретом.
Нет, всё не то! Славянство и Босфор.
Писать царям стихи и наставленья,
Когда в ветвях распахнутый простор,
А из Европы слышен запах тленья!
Менять язык, друзей и города,
Всю жизнь спешить, чтоб сердце задыхалось,
Шутить, блистать и чувствовать всегда,
Что ночь растет, что шевелится хаос.
О, за один усталый женский взгляд,
Измученный вседневной клеветою
И все-таки сияющий, он рад
Отдать всю жизнь — наперекор покою.
Чтоб только не томиться этим сном,
Который мы, не ведая названья,
В ночном бреду сомнительно зовем
«Возвышенной стыдливостью страданья».
Непрочен мир! Всем надоевший гость,
Он у огня сидеть уже не вправе.
Пора домой. И старческая трость
Вонзается в сырой, холодный гравий.
Скрипят шаги, бессвязна листьев речь.
Подагра подбирается к коленям,
И серый плед, спускающийся с плеч,
Метет листы по каменным ступеням.
133. ПУШКИН АЛЕКСАНДР<1817>
Сбивая тростью лопухи,
Скользя мальчишеской походкой,
Слагал он легкие стихи
Строфою звонкой и короткой,
Луна сверкала на траве,
В аллеях пятна разливая,
А пунш гусарский в голове
Шумел, гудел, не умолкая.
Как он махнул через забор!
И пес отпрыгнул, не залаяв.
Конечно, Юрьев был остёр
И улыбнулся Чаадаев.
Вольнолюбивые мечты,
Куплеты бурного Парижа…
А всё ж заветные листы
Здесь на груди и к сердцу ближе.
В помарках рукопись была,
Срывался голос, неуверен.
«Твоя прелестница мила,—
Подняв стакан, сказал Каверин.—
Она напоминает мне
Сильфиду школы театральной.
Не по ее ль, друзья, вине
Мы, как в балладе, все печальны?
Как ловко стал ты рифмовать!
Людмила — славная девчонка.
Но пить — так пить!» Пошла пылать
В ночи синеющая жженка.
Плясали, пели, снова пили,
Звенели рюмки здесь и там.
«Их важно чашники носили
И низко кланялись гостям».
Он шел в деревьях напрямик,
Потом вдоль озера с колонной,
Где вслед за мостиком возник
Чертог, луной осеребренный.
Он шел без мысли, наугад,
И вдруг — вздохнуть не стало силы:
Ведь это здесь волшебный сад,
Приют тоскующей Людмилы!
Беседка, озеро, луна,
И мимо, в серебристой дымке,
Слегка задев кусты, она
Скользнула в шапке-невидимке.
Листвы насмешлив разговор,
Лукаво озеро смеется,
И, запыхавшись, Черномор
В кустах за пленницей крадется…
Луна то выйдет, то зайдет…
Но что же он? Домой скорее!
Запомнить, записать! И вот
Через дорогу тень Лицея.
В четвертом этаже окно
Чуть отливает синевою.
В ночи затеплится оно,
Погаснет только пред зарею.
134. МАРТ
Бывает так — еще дыханьем стужи
Закатных туч лицо обожжено,
А в золотой, задетой ветром луже
И дым дрожит, и плавится окно.
Еще хрустят разбитые морозы,
А над чертой коричневой земли
Чуть лиловеют легкие березы
И вольный строй ломают журавли.
И дышишь ты, весь мир в себя вбирая,
И ввысь расти, как дерево, готов,
И хочешь петь, и песнь твоя такая,
Что ей уж нет привычных берегов!
135. «Знал я лунные заливы…»
Знал я лунные заливы,
Грудью пил лазурь и соль,
Но от пальм страны счастливой
Равнодушной, горделивой,
Ты уйти сейчас позволь!
Дай бродить мне снова около
Камышей и черных вод,
Там, где небо так намокло,
Где в погашенные стекла
Ровным дождиком сечет.
Пусть рябит лесное озеро,
Ходит по ветру сосна,—
Мне как будто в сердце бросила
Льдинку ранняя весна.
Хвойный ветер, ветер севера,
Столько снов принес с пути,
И травы милее клевера
Мне на свете не найти.
136. «Мне сегодня снилось море…»
Мне сегодня снилось море.
Я проснулся на заре.
Лампа чахла в коридоре,
Дождик прыгал во дворе.
Билась сослепу погода
В помутневшее стекло,
И далекий зов отхода
С парохода донесло.
Как он звал меня протяжно,
Сотрясая ветхий дом,
В рейс обычный, каботажный,
Сердце роющим гудком!
Он кричал хрипящей птицей,
Выл на сотню голосов
О горячей черепице
Черноморских городов,
О лебедках, взлетах груза,
Шумной жизни портовой,
Снежных брызгах и арбуза
Вольной пляске за кормой.
И сквозь медленную опаль
Белых бабочек в окне
Крутоспинный Севастополь —
Краб на солнце — шел ко мне.
Ноздреватый серый камень,
Весь в дыханье горьких трав,
Он прилег, между клешнями
Бухты синие зажав.
И сквозь улицы и склоны
По ступенькам солнце шло,
Надломив в волне зеленой
Загорелое весло!
137. СЛОВА(Лермонтов в Предкавказье)
Слова, которых нет нездешней,
Привел мне солнечный досуг,
Слова на букву «ч»: черешни,
Чекмень, чинара и чубук.
Над полосою смятой верстки
Уже задумалось перо.
Вот сад. Вот домик в Пятигорске,
Ручей, чинары серебро.
Полынной сушью день утешен,
Закат разбрызган, как вино,
И блюдце бронзовых черешен
Поставил кто-то на окно.
Хозяин ждет. С улыбкой дерзкой
(Иль детской?) смотрит в дым и свет,
И на чекмень станицы терской
Похож сюртук без эполет.
Шумит Подкумок осторожно.
А сердца пленного тоска
Уже прокралась в чуть тревожный
Кизильный запах чубука…
В тот сад серебряно-зеленый
Я вглядываюсь сквозь туман.
(У памяти свои законы,
Свой вдохновительный кальян.)
Мне слов ручей извечно сладок,
Струится камешками дно,
И, лишь нарушив их порядок,
Нам видеть новое дано.
138. «Я в этой книге жил когда-то…»
Я в этой книге жил когда-то…
На ней доныне след живой
Неторопливого заката
Души, очищенной грозой.
Да, проходил я не напрасно
В дожде и солнце рощ родных,
И звал прекрасное — прекрасным,
И не боялся слов простых.
А на людскую память право
У этих строк хотя бы в том,
Что я сложил их не лукаво —
Достойным русским языком.
139. «Дай упиться мне разбегом…»
Дай упиться мне разбегом
Колокольчиков тугих,
Дай умыться чистым снегом
Из прохладных рук твоих!
Словно льдинка, речи хрупки,
Ледяным дышу огнем.
Елка в снежном полушубке
Нас задела рукавом.
Снежной пылью вьется воздух.
Чиркнул полоз о кремень…
Догоняй, пока не поздно,
Свой морозный, звонкий день!
140. ПОЛНОЛУНИЕ
Мне не спится под луной морозной…
Ты скажи, куда мне сердце деть?
Ведь в такую ночь еще не поздно
На десяток лет помолодеть.
Как сейчас, я вижу этот сонный,
В шубе утонувший городок —
Со звездой, дрожащей и зеленой,