И сердце немного устало, и ноги в дорожной пыли.
Изрезала плечи котомка, ремни поистерлись у ней,
И песни поются негромко, и солнце садится мутней.
Но всё же в вечернем тумане отстать я от жизни не мог,—
Так вечно река не устанет, так тянется к небу росток.
Мне дорого всё, что на свете ликующей жаждой полно:
И ветер, и роща, и дети, и настежь с зарею окно.
Березы и берег отлогий, серебряный отблеск озер,
Избушка у самой дороги и в соснах крутой косогор…
Хотел бы я в вас затеряться, как песня в весеннем лесу,
Мне с вами вовек не расстаться, я память о вас унесу.
Быть может, когда и приснится на стылой дороге планет,
Что иволга, русская птица, мне шлет издалека привет,
Что к Волге на светлые плесы, ликуя, спускается день,
Что так же рождаются весны и так же бушует сирень.
280. «Рад я был с тобою породниться…»
Рад я был с тобою породниться.
Ты ведь и легка-то, словно птица,
И крыло-то у тебя с полнеба,
И клюешь ты от родного хлеба.
То шумишь ты листьями широко
В свежести березового сока,
То к реке ведешь тропою росной,
То жарою дышишь сенокосной.
Знаю, у берез зеленый локон,
Знаю, в омутах гуляет окунь.
Тучка затуманилась лилово,
Виснет пряжею дождя грибного,
А потом, совсем как царь-девица,
Радугой над рощей разгорится…
Это всё я вижу не впервые,
Потому что родился в России,
Потому что песенное слово
Мне на слух, на ощупь вечно ново.
Так вот и живу, пока живется,
И пою, пока еще поется.
281. СТЕПНАЯ ВЕСНА
Ко мне приходят, как сон нежданный,
Необозримых степей просторы.
Куда ни глянешь, цветут тюльпаны,
А там, далёко, синеют горы…
Весна дыханьем своим согрела
Холмы и склоны крутых предгорий,
Скуластой степи большое тело
Привольно дышит в цветном уборе.
А репродуктор поет на крыше
Стихи Абая из песни старой;
К раздолью пастбищ всё выше, выше
Неторопливо ползут отары.
Конец зимовкам в пастушьем стане.
К цветам высоким, к душистым травам!
В лугах джейляу прохладой тянет
С вершин зубчатых и снежноглавых.
Стоят по пояс ромашки-звезды,
Густые ели восходят строем.
На сочных травах нагорный воздух —
Медвяных травах — давно настоян.
Проходят овцы. По мягким склонам
Кошмы весенней свежи узоры.
А там, высоко, над зноем сонным,
Синеют горы, синеют горы…
282. «Светом бывает тьма разбужена…»
Светом бывает тьма разбужена
В непрекращающемся поединке.
Тысячелетья растет жемчужина
В мякоти раковины — от песчинки.
Там, в глубине, где морские слизни
Плотно ребристые сжали створки,
Эта песчинка — прообраз жизни —
Ищет в потемках дороги зоркой.
И не по прихоти иль своеволью,
А оттого, что мученье длится,
Всё, что дано нам любовью, болью,
В радость нежданную обратится.
А проще сказать — пусть зреет слово
Неторопливо и полноценно, —
Тогда и старое будет ново
Правды крупицею неизменной.
Если жемчужины нет без боли,
Если и радость — венец страданья,
Что бы ты делал без вечной соли,
Горестной спутницы существованья?
283. «Разрыв-трава, разрыв-трава…»
Разрыв-трава, разрыв-трава
Растет по влажным скатам.
В ней сила тайная жива
В обличье небогатом.
Трава свиданий и разлук,
И горести, и страсти!
Освобождение от мук
В ее волшебной власти.
Она любые цепи рвет,
Выводит из темницы,
И тем, кто в жаркий бой идет,
Наверно, пригодится.
А в горький час, когда тоска
Доходит до предела,
Довольно только стебелька,
Чтоб душу взять из тела.
Где мне найти разрыв-траву —
Хоть малую лишь малость?
Но ни во сне, ни наяву
Она мне не встречалась.
И лишь в последний, поздний срок
Нам встретиться придется:
Она свой вздует огонек,
А сердце… разорвется.
284. «Иногда от случайного слова…»
Иногда от случайного слова,
От всего, что тебе невдомек,
От вороны, от неба сырого
Начинается этот клубок.
Узелками запутана пряжа,
Перехлестами сбита в пути,
Перетянута туго, и даже,
Как ни бейся, концов не найти.
Но в какое-то чудо-мгновенье,
Долгожданный найдя поворот,
Начинает меж пальцев скольженье
Нитка, сразу пошедшая в ход.
И становится ясно — «ворона»
Неспроста появилась сперва,
Что за нею пойдут неуклонно
Эстафетою мысли — слова.
И поднимется берег отлого,
Зашумит раскачавшийся бор,
Побежит, изгибаясь, дорога
В телеграфных столбах на простор.
Остановится в поле прохожий,
Улыбнется лугам и лесам —
На тебя чем-то странно похожий,
А быть может, и вправду ты сам.
Загудят телеграфные струны
Над холодным разливом полей,
Над когда-то веселой и юной,
Ускользающей жизнью твоей.
Ты не знаешь, какие там вести
По натянутым струнам летят,
Но, покуда с землею ты вместе,
Им откликнуться будешь ты рад.
И людские приветы, тревоги,
Уходящие в чье-то жилье,
Вновь захочешь на склоне дороги
Пропустить через сердце свое.
285. «В родной поэзии совсем не старовер…»
В родной поэзии совсем не старовер,
Я издавна люблю старинные иконы,
Их красок радостных возвышенный пример
И русской красоты полет запечатленный.
Мне ведома веков заветная псалтырь,
Я жажду утолять привык родною речью,
Где ямбов пушкинских стремительная ширь
Вмещает бег коня и мудрость человечью.
В соседстве дальних слов я нахожу родство,
Мне нравится сближать их смысл и расстоянья,
Всего пленительней для нёба моего
Раскаты твердых «р» и гласных придыханья.
Звени, греми и пой, волшебная струя!
Такого языка на свете не бывало.
В нем тихий шелест ржи, и рокот соловья,
И налетевших гроз блескучее начало.
Язык Державина и лермонтовских струн,
Ты — половодье рек, разлившихся широко,
Просторный гул лесов и птицы Гамаюн
Глухое пение в виолончели Блока.
Дай бог нам прадедов наследие сберечь,
Не притупить свой слух там, где ему всё ново,
И, выплавив строку, дождаться светлых встреч
С прозреньем Пушкина и красками Рублева.
В неповторимые, большие времена
Народной доблести, труда и вдохновенья
Дай бог нам русский стих поднять на рамена,
Чтоб длилась жизнь его, и сила, и движенье!
286. «Стареют книги… Нет, не переплет…»
Стареют книги… Нет, не переплет,
Не тронутые плесенью страницы,
А то, что там, за буквами, живет
И никому уж больше не приснится.
Остановило время свой полет,
Иссохла старых сказок медуница,
И до конца никто уж не поймет,
Что озаряло наших предков лица.
Но мы должны спускаться в этот мир,
Как водолазы в сумрак Атлантиды, —
Былых веков надежды и обиды
Не только стертый начисто пунктир:
Века в своей развернутой поэме
Из тьмы выходят к Свету, к вечной теме.
287. У ЛУКОМОРЬЯ
На зеленых склонах Лукоморья,
Буйно ветви опустив вразлет,
Как сплетенье радости и горя,
Вековое дерево растет.
Если путник в тень его приляжет,
Неизбывным зноем истомлен,
Многое листвой оно расскажет,
Погружая память в мирный сон.
Вспыхнут самоцветные каменья,
Распахнет свой полог полутьма,
И, как златоверхие виденья,
Выплывут сады и терема.