Вижу себя уже издали —
Как эти дни далеки! —
Где-то у маленькой пристани
Северной русской реки.
Вот у обрыва песчаного
Заводь с названием Лось.
Словно родиться мне заново
В этих краях довелось.
Сколько дорог ни исхожено,
То, что на долю дано,
Камешком гладким положено
В светлую отмель на дно.
Неумолимо течение
Где-то проходит над ним,
А водяные растения
Стелют зеленый свой дым.
Вот и туман, застилающий
Рощ и лугов окоем,
Вот и закат, догорающий
В сердце вечернем моем…
Трав духовитых дыхание,
Берег, стрекозы и зной,
Даже в минуты прощания
Вы остаетесь со мной.
Нет вам ни срока, ни времени,
Памяти добрые сны,—
Навек от русского племени
Вы мне в наследство даны!
323. ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ ВЕК
Я пью, друзья, до дна. Я пью из хрусталя,
Седого столько лет от встреч, разлук, свиданий,
Приятельских пиров и гордых восклицаний…
Я пью, прощальный тост с содружеством деля.
Вино Грядущего отныне бродит в нас.
Пылай, старинный прах, вставай костром высоко!
Я, сверстник Октября и современник Блока,
В твое лицо взглянуть хочу в последний раз.
Тебя ль, о век отцов, корить за то, что ты
Порою был жесток, порою прост и пылок,
Что шелестом бумаг и лязганьем бутылок
Ты ограждал себя от грозной пустоты?
Ты мил мне юностью, не ведающей зла,
И я любил твои наивные пристрастья:
Охоты и балы, запретной встречи счастье,
Горячку и озноб зеленого стола.
Какой-то тайный смысл неоспоримо есть
В девичьих дневниках, в скитании без цели,
В бессоннице стихов, в мальчишеской дуэли,
В сухом, как взвод курка, и четком слове честь.
Мне грустно, что теперь не надо похищать
На тройке бешеной невест голубоглазых,
Что в рудники Читы, в картежный полк Кавказа
Нам больше не пришлет благословенья мать.
Что не умеем мы поверить до конца,
Как Герцен некогда, огню высокой клятвы,
Что, ратуя со злом, не собираем жатвы
Раздумий дедовских, не носим их кольца.
Что слишком горек нам гусарской трубки дым,
Что уж не любим мы чувствительных прогулок
И писем юности на дне своих шкатулок,
Как и заветных слов, уж больше не храним.
Жил этот странный век, надеждами дыша…
Но есть всему черед, времен круговращенье,
И холод поздних лет нам обостряет зренье,
И, словно старый сад, растет у нас душа.
Мой день глядит в зарю. Мне прошлого не жаль,
Но поднял я бокал за право человека
Любить отцовский дом, закатный гребень века
И вместе с ним разбить заздравный свой хрусталь.
324. «Ты пришел откуда?..»
Ты пришел откуда?
Как тебе я рад,
Вереск Робин Гуда,
Верный друг баллад!
На груди болота,
Прячась под кусты,
В память Вальтер Скотта
Розовеешь ты.
Вот бы жарким летом,
Расстегнув камзол,
Сесть мне с баронетом
За дубовый стол!
Пусть жужжит с опушки
Залетевший шмель,
А в тяжелой кружке
Золотится эль…
Я вернулся в детство,
В мир заветных книг,
И беру в наследство
Там, где брать привык.
Стану ли жалеть я,
Что вот в этот час
Полтора столетья
Разделяют нас?
Времени не стало
Для моей мечты.
Всё она сказала.
Что же скажешь ты?
325. «Ну как же я тебя найду?..»
Ну как же я тебя найду?
Ведь мир не так уж прост.
Найди единую звезду
Средь миллиона звезд!
Для взора все они равны,
Но есть средь них одна,
Ровесница моей весны,
Прозрачная до дна.
Что свет чужой, чужая тьма,
Когда к ней нет пути…
Вот если бы она сама
Могла меня найти!
Пускай подаст мне тайный знак,
Поможет отгадать.
Тогда б я мог сквозь этот мрак
Ее сестрой назвать.
Среди бесчисленных светил
Мы, путь свершая свой,
Вошли б в круженье вечных сил
Звездой, двойной звездой!
326. «Бывает так, — слабеет тело…»
Бывает так, — слабеет тело
И тают годы, словно дым,
А сердце… нет, не постарело,
Осталось тем же, молодым.
Непостижимая загадка!
Ну что ж! Охотно признаю
Все нарушения порядка
В извечно слаженном строю.
327. «То ли пчелы гудели невнятно…»
То ли пчелы гудели невнятно,
То ль вздыхал вечереющий сад…
Вновь я вижу, как легкие пятна
По раскрытой странице скользят,
Нет того догоревшего лета,
Нет и сердца со мной твоего,
Но старинная молодость Фета
Продолжает свое колдовство.
Значит, можно мне в юность вернуться
И, закону времен вопреки,
Замирая от счастья коснуться
Загорелой и милой руки.
Не пойму — то ли это мне снится,
То ли было и впрямь наяву?..
А во всем виновата страница,
Где с тобой до сих пор я живу.
Непонятна поэзии сила:
Мимолетностью, словом одним
Воскрешать то, что жизнь погасила,
Чтобы сердце осталось живым.
328. «Всё глубже в Поэзию я ухожу…»
Всё глубже в Поэзию я ухожу.
Не в ту, что понятна снаружи,
А в ту, где, пройдя роковую межу,
Стихов нет ни «лучше», ни «хуже».
Где смело встает ослепляющий свет,
Пронзивший глухие преграды,
Где даже намека единого нет
На призрак хулы иль награды.
Нужны там, должно быть, иные слова,
Без их начертаний и звука,
И каждая мысль, зарождаясь едва,
Стрелою срывается с лука.
Виденья и тайны хранит глубина
Высокого стройного лада.
Обманчивость слова ему не нужна,
И хитрых покровов не надо…
329. «Я знаю — все пройдены дни и пути…»
Я знаю — все пройдены дни и пути,
Не так далеко до предела,
И тенью, едва уронив мне: прости! —
Душа отделилась от тела.
А тело еще неразумно живет,
Бредет, опираясь на посох,
Страдает одышкой. Она же в полет
В небесных уносится росах.
Глядит равнодушно с пустой высоты,
Пресыщена жизнью до края,
Твои же надежды, волненья, мечты,
Как листья, вокруг осыпая.
Всё ценное жадно она собрала,
Уходит свободно и смело…
А тело? Что тело! Пустая зола,
Где всё без остатка сгорело.
Плыви же, ищи незакатного дня
В своем горделивом полете!
Но чем бы ты стала, душа, без меня,
Тобою оставленной плоти?
Всё, чем ты богата теперь и горда,
Свои распуская ветрила,
Сквозь радость и горе земного труда
Лишь ею накоплено было…
330. ГОРОД ПУШКИНА
Нет, не мог он остаться в былом!
Неподвластный обычным законам,
Бывший некогда Царским Селом,
Стал он царственных муз пантеоном.
Видел город сквозь грохот и тьму
Над собой раскаленное небо,
Вражьей злобой прошло по нему
Беспощадное пламя Эреба.
Но над пеплом есть праведный суд,
И ничто не уходит в забвенье.
Музы, в свой возвращаясь приют,
За собою ведут поколенья.
Сколько струн, незабвенных имен
Слышно осенью в воздухе мглистом,
Где склоняются липы сквозь сон
Над бессмертным своим лицеистом!
К белым статуям, в сумрак аллей,
Как в Элизиум древних видений,
Вновь на берег эпохи своей
Возвращаются легкие тени.
На любимой скамье у пруда
Смотрит Анненский в сад опушенный,
Где дрожит одиноко звезда
Над дворцом и Кагульской колонной.
А старинных элегий печаль
Лечит статуй осенние раны,
И бросает Ахматова шаль
На продрогшие плечи Дианы.
Юность Пушкина, юность твоя
Повторяют свирели напевы,
И кастальская льется струя
Из кувшина у бронзовой Девы.