331. «Я отвыкаю от вещей…»
Я отвыкаю от вещей,
С которыми всю жизнь был связан,
Всечасной власти мелочей
Повиноваться не обязан.
И прохожу сквозь тесный строй
Обыкновений и привычек,
Всё то, что радует порой,
Обозначая без кавычек.
Владеет мною простота,
Живая правда без пристрастья…
Прости, старинная мечта,
Именовавшаяся «счастье»!
332. СТРОКА
И у бессмертия есть приметы,
Верь же им — разуму вопреки.
Могут томиться мечтой поэты
Всю свою жизнь для одной строки.
Пусть остается лишь горстка праха,
Не говори, ее вороша:
«Кончила дело старуха Пряха,
Срезана нить, и ушла душа».
Нет, лишь душа недоступна тленью,
Плачет, смеется, тревогой жжет,
Неуловима, как дуновенье,
И тяжела, как созревший плод.
Жизнь не течет, как вода сквозь сито,
Может, и вправду твой миг настал:
Всё пережитое перелито
В сгусток единый, в живой металл.
Непобедимо заклятье словом!
Переживает года, века
И воскресает в обличье новом
Эта единственная строка!
333. «Дождался я этого мига…»
Дождался я этого мига…
Один я здесь, в лодке ночной.
Раскрытая звездная книга
Вверху и внизу подо мной.
К щеке прикоснулась лениво
Полночной прохлады струя,
И лунная скатерть залива
Как рыбья блестит чешуя.
Зачем и напрасно, и поздно
Мне этот привиделся сон,
Когда и широко и звездно
Весь мир подо мной отражен?
Неслышно колышется лодка,
А ночь бесконечно светла,
И падают мерно и четко
Последние капли с весла.
334. ЦЫГАНКА(Под гитару)
Только мне о том
Говорить не след —
Ведь не сбросишь с плеч
Столько трудных лет.
Но одно хочу
Я сказать тебе:
(Догорай костер,
Вперекор судьбе!)
Мне от губ твоих
Быть в огне дотла.
Что уж спорить тут,
Раз твоя взяла!
Не цыганка ты —
Русской крови хмель,
Светлый праздник мой
Средь страстных недель.
Может, ты права,
Может, я не прав.
Рви мои слова,
Жизнью жизнь поправ.
Сердцем сердцу я
Посылаю весть,
Пред тобой стою,
Весь стою, как есть.
Коль строптива ты,
Не ответишь мне,
Всё равно к тебе
Я приду во сне!
335. «У нас под снегом сфинксы, и закат…»
У нас под снегом сфинксы, и закат
Как знамя рваное, и шпиль огнистый,
И полукругом врезанный Сенат,
Где у костров стояли декабристы.
Прожектором взрезая черноту
Подъемных кранов, якорей и тросов,
У нас под ветром взморья на мосту
Катил Октябрь бушлатный вал матросов.
О, сколько плещущих, взметенных рук,
И солнца майского, и на параде
Войска, и в Академии наук
Нетленные лицейские тетради!
Не говори: в кольце балтийской хмури
Конь на скале затянут в удила.
Мы посылали заревые бури
По всей стране звонить в колокола.
Прекрасный день! Россия как река,
Кипучий снег, шагнувший за плотины.
И есть у нас отныне на века
Отстой глубин, и голос лебединый,
Да верфь, оставленная кораблем,
Гранитный сад, незыблемый отныне.
Мы были первыми, и мы поем.
А город наш — как зарево на льдине!
336. ШОПЕН
Встала луна над Парижем, осеребрив черепицы.
Словно кто тронул рукою, он пробудился в ночи.
Как неотступно в разлуке бедная родина снится!
Сел у рояля в халате, тихо зажег две свечи.
К смутным виденьям вернуться память не сразу заставишь.
Луч, проскользнувший в окошко, на половицах простерт.
Легкие пальцы коснулись холодом тронутых клавиш —
И пробежал, замирая, скорбно вздохнувший аккорд.
«Что же мне снилось? Не в роще ль солнце запутало косы,
Озеро пересыпало серебряную чешую,
Пойманный тополем ветер качался над рожью белесой,
Села ползли по оврагам, и яблонь цвела, как в раю?
Шел я по давним дорогам, было мне двадцать — не больше,
Ласточки резали воздух, темный боярышник цвел,
Прямо в лицо мне глядела голубоглазая Польша,
И разноцветное солнце падало в гулкий костел.
На перекрестке тропинок встало в колосьях распятье.
Песня вдали замирала, тихо дымилась река.
Девушка — венчиком косы — в темно-сиреневом платье
Бросила мне на дорогу синий огонь василька.
Нет, это замок в Карпатах, дубовые срубы в камине,
Пяльцы девичьих светелок, отцовский закрученный ус,
Цоканье четок и речи, звонкая льдинка латыни,
Листья багряного сада, белого яблока хруст.
Лица поблекших портретов, сумрак гостиной овальной,
Рокот застенчивой арфы, дедовский пенистый мед,
Шум кринолинного шелка в отзвуках музыки бальной,
Свечи в тяжелых шандалах, шкуры — трофеи охот…
Всё это было когда-то… Теперь под дождем невеселым
В пущу уходят повстанцы, смерть косит жатву свою.
Пушки царя Николая бьют по соломенным селам,
Гибнут отважные братья в долгом неравном бою».
Душно в салонах Парижа. Давит бессилье покоя,
Чем же он мог бы отсюда скорбному краю помочь?
Гулкое сердце рояля подняло волны прибоя,
Катятся гневно аккорды в тихую лунную ночь.
Перед распятой отчизной он преклоняет колена.
Нет, не повергнута Польша! Нет, не сгинела она!
Павшим — священная память в траурном марше Шопена,
Верящим в вольность народа — слава на все времена!
337. «Нет, судьбой я не пленен иною…»
Нет, судьбой я не пленен иною,
Не напрасен этот смутный пыл.
Но за всё, что делалось со мною,
Я ценою сердца заплатил.
И отныне гроздью винограда,
Налитого горечью земли,
На груди неведомого сада
Я качаюсь в солнечной пыли.
Всё, чем жил я в гордости и споре,
Всё, чем мир был невозвратно нов,
Для меня теперь лишь грохот моря,
Да безлюдье гулких берегов.
Сколько нужно было зреть и гнуться,
Чтобы здесь, среди склоненных ив,
Из земли возникнув, к ней вернуться,
Круг существованья завершив!
338. «Тебя не по пристрастью своему…»
Тебя не по пристрастью своему
Я сотворю — но как-нибудь иначе,
Как победитель, славу обниму,
Но, побежденный, всё же не заплачу.
Ну, хочешь — станешь утренней звездой,
Хотя в ночи ты ярче бы сияла,
Иль яблоневой веткою простой,
Иль колкою крупинкою кристалла?
Иль просто русским полевым цветком,
Ромашкой, что ли, нежнолепестковой,
Иль вербою, склоненной над прудом,
Гордящейся пушистою обновой?
И ничего в том сказочного нет —
Одни лишь образы природы русской.
Ведь только с ней я радостью согрет,
И хоть иду к тебе тропою узкой,
Зато она вся в травах и росе,
Напоена отстоем медуницы,
Когда встает заря во всей красе
Струистым оперением жар-птицы.
339. «Не так далеко до восхода…»
Не так далеко до восхода,
Тумана развеялась прядь…
Какая на сердце погода,
Никак не могу я понять.
А снилась степная дорога,
Лиловые горы вдали
И легкого лунного рога
Осколок в небесной пыли.
И было немного тревожно
Идти — неизвестно куда,
Но конь мой ступал осторожно,
А рядом журчала вода…
И как непохоже всё это
На комнату с низким окном,
На крыши, на проблески света
В пейзаже моем городском!
Но всё же по-прежнему тянет
Ступить хоть во сне за порог,
В простор потонувших в тумане,
Зовущих всё дальше дорог.
340. РОДНЯ
Был деревенский дом с верандой,
С густой сиренью над крыльцом
И слабо пахнущий лавандой,
Хранимый теткой Александрой
Семейный плюшевый альбом.
Был стол с кипящим самоваром,