Ковра настенного узор
И после бани с легким паром,
Как подобало старым барам,
Неспешный чайный разговор.
Была еще библиотека
Птенцов Вольтерова гнезда,
Бюро с консолью, стол-калека…
Шли девятнадцатого века
Шестидесятые года.
Был юноша с лицом девичьим,
Шеллингианец и поэт,
Предпочитавший «суть» — «обличьям»,
Вчера окончивший с отличьем
Московский университет.
Он Герцена и Огарева
При свечке за полночь читал,
В дыханье сумрака ночного
Он слушал «Колокола» слово,
Его разгневанный металл.
Вдохнув со сверстниками вместе
Философический туман,
Уже извел листов он двести,
Чтоб доказать, что дело чести —
Освобождение крестьян.
Таким ли был мой предок дальний,
Скрипевший допоздна пером
Иль, распахнув окошко спальни,
Глядевший на рассвет печальный
Над нищим сгорбленным селом?
Случилось — и притом не кстати ль?
Судьба капризна и слепа,—
Его единственный приятель,
Такой же, в сущности, мечтатель,
Был сыном сельского попа.
Враг пустословья, карт и водки,
Уездных сплетен сдувший сор,
Он был известным в околотке
Учителем в косоворотке,
Попавшим сразу под надзор.
Слыл запевалой голосистым,
Живым очкастым чудаком,
Некончившим семинаристом,
А проще — ярым нигилистом,
Что и с Базаровым знаком.
Среди уездного зверинца,
В прекраснодушии мечты,
Сошлись — потомок якобинца
И ранний образ разночинца
Душой и мыслями на ты.
Так дополнял один другого
В догадках памяти моей,
И русское простое слово
В тревогах века рокового
Соединяло двух друзей.
В нем всё — и радость и тревога,
Любви и мужества оплот
И к Правде торная дорога,
Вместившей неисчетно много
В великом имени «народ».
В нем вся история России,
Мятежной, скованной страны,
Когда во времена лихие
Свободы ждали, как мессии,
Отчизны лучшие сыны.
И был для сердца путь единый,
Неотвратимый, как судьба,
Самоотверженный и длинный,
Сквозь все преграды и стремнины:
Одним — мечта, другим — борьба.
Но кто бы мог сказать заране,
Что не пройдет и сотни лет,
Как рухнет ночь и буря грянет,
А правнукам пора настанет
Переиначить белый свет?
О предках лишь воспоминанье
Хранится в летописи дней,
Но разве все их порыванья —
План неоконченного зданья —
Чем отдаленней, тем бледней?
По капле море собиралось,
И по крупинке соль росла,
А зорь пророческая алость
Неудержимо разгоралась,
Пока всё небо не зажгла.
Сквозь прошлого туман нередкий,
В просветах будущего дня
Вам — право доблестной разведки,
Мои неведомые предки,
Моя далекая родня!
341. «Пойдем со мной вдоль тихого канала…»
Пойдем со мной вдоль тихого канала
И этих спящих каменных громад
Туда, где белой ночью ты стояла,
Где львы висячий мостик сторожат.
Я здесь один, нас разделили годы —
Забвения сгустившаяся тьма,
Но так же смотрят в дремлющие воды
Давно нас пережившие дома.
Нет и меня, мы оба только тени,
И лишь теперь нам встретиться дано
Во мгле других извечных повторений,
На миг иль навсегда — не всё ль равно!
342. НЕСМЕЯНА
Тонкие березы Подмосковья,
Высоки, задумчивы, стройны,
Не спеша шумят у изголовья
Древнерусского средневековья
И совсем недавней старины.
Если встанешь утром рано-рано
И столкнешь челнок свой в камыши,
Ты увидишь, как в фате тумана
Скорбная царевна Несмеяна
Бродит по-над берегом в тиши.
На полях умолкнувших сражений,
В светлых рощах, в шелесте травы
Не туманы расстилают тени —
Воскрешает память поколений
Тех, кто пал на рубежах Москвы.
Здесь, где каждый кустик сердце ранит,
А трава что год, то зеленей,
Довелось ей, бледной Несмеяне,
Возвратиться из седых преданий
К скорби наших вдов и матерей.
Пусть давно отгрохотали грозы,
Нет и безымянной высоты, —
Видят подмосковные березы,
Как кладет она, роняя слезы,
К обелиску свежие цветы…
343. «Вздыхающий рокот гитары…»
Жги души, огнь бросай в сердца
От смуглого лица!
Вздыхающий рокот гитары,
Какой тебя ветер занес
С горячих предгорий Наварры
И ярмарок Франции старой
В трескучий московский мороз?
В кочевьях степи молдаванской
Сроднилась тугая струна
С гортанною песней цыганской
И нашей ямщицкой, рязанской,
Раздольной на все времена.
Та песня, дика и строптива,
В гитарный вплетясь перебор,
Цветастые юбки крутила
И в бубен раскатистый била,
Страстей поднимая костер.
У нас с ней особые счеты,
Старинные счеты притом,
И нет ей особой заботы
Ложиться на строгие ноты,
Греметь оркестровым дождем.
Иным наша память согрета,
И видятся нам сквозь туман
Опальная юность поэта,
Полынное, знойное лето,
Бессмертные строки «Цыган».
Сестра и свободе и счастью,
Вплетенная в струнный разбег,
Была она волей и страстью
В годах, обреченных ненастью,
В жестокий прадедовский век.
И жить этой песне на воле
Под звездным дырявым шатром,
Сгорать от восторга и боли
И сердце сжигать нам, доколе
На грешной земле мы живем!
344. «Всё, что было предназначено…»
Всё, что было предназначено,
Прошумело и сбылось,
Лишь слегка переиначено
И от всей души истрачено,
Опрозрачено насквозь.
Вижу все свои скитания,
И не только вкривь и вкось,
Но и то, что мне заранее
Волей юного дерзания
Встретить сердцем довелось.
И теперь, с холма отлогого
Уходя в немые сны
От волнений мира строгого,
Я хочу совсем немногого —
Беспредельной тишины.
345. «О вещах обыкновенных…»
О вещах обыкновенных,
Всем привычных, говорю,
Вижу в красках переменных
Вечной юности зарю.
Никакие эмпиреи
Вдохновенью не нужны:
Мне в эфире холоднее,
Чем в снегах моей страны.
Я считаю всё земное,
Зарожденное в крови
И во всем всегда живое,
Достоянием любви.
Драгоценное наследство —
Русский ум, родную речь,
Предназначенные с детства,
Мне завещано беречь.
Да простятся прегрешенья
Всех моих путей-дорог.
В меру силы и уменья
Совершил я всё, что мог.
И хочу, чтоб в мире новом,
Не хваля и не кляня,
Помянули добрым словом,
Русским именем меня.
346. ДРУГУ
Да, седеет твое поколенье
(А мое поседело совсем),
Но еще не сосчитаны звенья
Не решенных душой теорем.
Нам и вправду покой только снится,
И недаром врываются в сны
Павших сверстников бледные лица,
Опаленные ветром войны.
Грозный дар принесла нам эпоха —
Память бурею поднятых лет,
И верны до последнего вздоха
Мы остывшему пеплу побед.
347. «Еще одно несказанное слово…»
Еще одно несказанное слово,
Угаданное по движенью губ, —
И вот душа, как ласточка, готова
Лететь поверх пушистых крыш и труб.
Куда? К алмазной россыпи пространства,
Мерцающей на фоне синевы,
Иль к дальнему пунктиру постоянства
Земных огней над сумраком Невы?
Несказанное слово… Пар дыханья
От нежных губ под ветром ледяным…
Молчат морозом скованные зданья,
В сугробах ночи тает лунный дым.
Горячее руки прикосновенье,
Прощальный взгляд, молящий и немой…
Ужель всё это стало только тенью,
Давным-давно растаявшей зимой?
348. «Остаться одному на всей земле…»
Остаться одному на всей земле,