257. РУССКИЙ ИСТОРИК
Русский историк, не знавший страха,
Выстоял вахту, вышел на приступ.
Он воскрешал из тлена и праха
Всех пугачевцев и декабристов.
Ржавые пятна с реляций вытер,
Темное дело в архивах поднял,
Чтобы восстал бунтующий Питер,
Вросший в гранит и всосанный в отмель.
Он приказал: «Раскрывайся настежь,
Юность былая, ярость былая!
Что ты темнишь и глаза мне застишь,
Обло, озорно, стозевно, лаяй?»
Он рассказал о самосгоранье
Русских юношей в пламени зарев:
Свадьбу справляли с гибелью ранней
Гордый Печорин, дерзкий Базаров.
А между тем подспудное дело
Шло, как бывало, немо и грозно,
Не истлевало и не хладело,
Не застывало казенной бронзой.
Так, не ища дешевых ответов
В лепете многотиражных книжек,
Русский историк, горя отведав,
Правое поднял, лживое выжег.
Эта работа шла понемногу
В библиотеках и в чистом поле,
С жизнью об руку, с временем в ногу,
В песнях застольных и в стонах боли.
Эта работа сегодня длится,
Нет ей конца и в двадцатом веке.
Подняты к звездам юные лица.
В дальнюю даль зарублены вехи.
258. НЕ НАУКА
История — это воскрешение.
Ты как любовь, история! Ты мука
И радость для пытливого ума.
Ты что угодно — только не наука,
Не пыльные, прочтенные тома;
Не мертвая Помпея, не Пальмира,
Не спекшаяся в жидкой лаве мышь.
На всех путях и перепутьях мира
Ты грозами весенними гремишь.
Встань во весь рост, гляди в живые лица,
В загадочные действия людей,
Осмелься их весельем веселиться,
Их горькими заботами владей.
Рифмуй куплет, малюй плакаты ярче,
Расти, опара, на живых дрожжах,
Тощай и бедствуй на пайковом харче,
Всем сострадай, рыданья не сдержав.
Всё пригодится, всё тебе на благо,
Всё ты вплетешь в сверкающую ткань.
Запенься же морской соленой брагой,
Шей и пори, мни глину и чекань!
Как под тобою почва благодатна!
Как над тобою Млечный блещет Путь!
Чем хочешь будь — Вергилием у Данта,
Голубкой у Пикассо, — только будь!
Я твой слуга, но критике подвергнусь,
Как интеллектуал-интеллигент,
За то, что защищаю достоверность
Недостоверных мифов и легенд.
259. КОНЕЦ ВЕКА
Осталось четверть века — и простится
Земное поколение с двадцатым.
Погаснет век, сверкавший нам Жар-птицей.
Но, черт возьми, куда же до конца там!
Хоть и не пьян — а море по колено.
Хоть и не трезв — а вырастил потомство.
И, письма рассылая по вселенной,
Он понемногу раздвигает дом свой.
Не подражает медоносным пчелам
И впрок шестиугольных сот не строит.
Дороге — бездорожье предпочел он
И по кривой летит как астероид.
Куда? — Хотя бы к черту на кулички,
В открытый космос, в черный бархат стужи,
Там люди жаждут братской переклички
И чуда ждут, стянув ремни потуже.
Как будто бы средневековый прадед
Перегрузил наш век воображеньем.
И зябнущего старца лихорадит:
Кого на ком еще мы переженим?
Наивный, добрый, легковерный кафр,
Малюет он абстрактные полотна
И небоскребами лихих метафор
Все пригороды заселяет плотно.
А между делом в мирозданье стройном
Он разглядел опасные пробелы, —
Затрясся ошарашенный астроном,
Остолбенел философ оробелый.
Всем репортерам измочалив нервы
Морзянкой потрясающих известий,
Двадцатый век, встречая двадцать первый,
Не тормозит и на последнем въезде.
Так не ищите же столпотворенья,
Раз выдумка сбывается любая!
Ведь и поэт в конце стихотворенья
Гнет как попало, время огибая!
260. КАМЕННЫЙ ВЕК
Как будто бы в каменном веке, в иных временах пролегли
Немые, глухие, лихие пространства воды и земли.
Там голые смуглые твари, над красным кремнем не дыша,
Сгрудились как овцы, и стала костром их ночная душа.
И кто-то уже догадался, что все-таки он человек,
Но тут же исчезла догадка, и тянется каменный век.
И красные оползни глины над северной серой рекой
Навеки недвижные дремлют, и длится, и длится покой.
И кости, и кубки, и кольца давно превратились во прах.
Лишь солнце малиновым камнем пылает на голых горах.
261. ДО РОЖДЕНИЯ
О чем ты бредишь, что ты бродишь,
Тень меж теней, звено в цепи?
Спи, человеческий зародыш,
Дождись рожденья, крепко спи!
Спи и потягивайся сладко…
Ты ищешь маму? — Вот она!
Да будет мягкою посадка
Для неземного летуна!
Сначала горько ты заплачешь,
Смешными ножками суча.
Ты ничего еще не значишь,
Личинка чья-то иль ничья.
Жди, человеческая завязь!
Наступит жуткий твой черед,
Когда, от легкости избавясь,
Ты сразу вырвешься вперед
И вспыхнешь в сварке автогенной,
Чтобы мгновенье проблистать,
Стать мукой, музыкой, легендой —
А может быть, ничем не стать…
262. «Весна от Воробьевых гор…»
Посвящается Денису Тоому
Весна от Воробьевых гор
До Земляного вала
Вела с чужими разговор
И дальше кочевала.
И дети шли с хлыстами верб
По солнечным бульварам,
С шарманкой шел веселый серб
И с попугаем старым.
И ветер был. И снег размяк,
И цокало бряцанье
Извозчиков. И бился флаг,
Как чье-то восклицанье.
И если ты посмотришь вниз —
То всё в глазах поплыло…
…Лет семьдесят назад, Денис,
Со мною это было.
263. «Дыхнув антарктическим холодом…»
Дыхнув антарктическим холодом,
К тебе ненароком зайдя,
Прапращур твой каменным молотом
Загнал тебя в старость по шляпку гвоздя.
Не выбраться к свету, не вытрясти
Оттуда страстей и души.
Но здесь и не надобно хитрости:
Садись-ка за стол и пиши, и пиши!
Пером или спичкой обугленной,
Чернилами иль помелом —
О юности, даром загубленной,
Пиши как попало, пиши напролом!
Пиши, коли сыщешь, фломастером
Иль алою кровью своей
О том, как ты числился мастером,
О том, как искал не своих сыновей.
Пиши, отвергая торжественность,
Ты знаешь, про что и о чем,
Конечно, про Вечную Женственность,
Ты смолоду в омут ее вовлечен.
264. ДРУГОЙ
Ну что ж, пора, как говорится,
Начать сначала тот же путь
Слегка взбодриться — лампа дрица! —
И повториться в ком-нибудь.
Ремонт не срочен и не скучен.
Бывал же я переобучен
Раз двадцать на своем веку.
Бывал не раз перекалечен —
И нынче, лекарем подлечен,
Хоть слушателей развлеку!
В чужих владеньях партизаня,
Чужим подругам послужив,
Чужие вынесу терзанья,
Согреюсь у костров чужих.
Не о себе речь завожу я,
Но верю в молодость чужую,
Свой давний опыт истребя.
Себя играть — дается просто.
Но ведь заманчивей раз во сто
Играть другого — не себя!
Другой — вон тот, двадцатилетний,
В линялых джинсах, волосат,
Меж сверстниками не последний,
Кто не оглянется назад;
Московский хиппи или битл,
Какой ни выбери он титул,
Как часто моды ни меняй,
Какой заразе ни подвержен,
Как ни рассержен, как ни сдержан —
А смахивает на меня!
265. ВЛАДИМИРУ РЕЦЕПТЕРУ
Мой друг Володя!
Вот тебе ответ!
Все мастера суть подмастерья тоже.
Несется в буре утлый наш корвет,
Несется лихо — аж мороз по коже.
Поэзия с Театром навсегда
Обвенчаны — не в церкви, в чистом поле.
Так будет вплоть до Страшного суда
В свирепом сплаве счастия и боли.
Так завораживай чем хочешь. Только будь
Самим собой — в личине и в личинке.
Сядь за баранку и пускайся в путь,
Пока мотор не требует починки.
Я знаю, как вынослив твой мотор,
Живущий только внутренним сгораньем, —
Он сам прорвется в утренний простор,
Преображенный сновиденьем ранним.
Ничейный ученик, лихой артист.
Любимец зала, искренний искатель,
Пойми: «Du bist am Ende was du bist»[65].
Стели на стол всю в винных пятнах скатерть,
Пируй, пока ты молод, а не стар!
«Быть иль не быть» — такой дилеммы нету,
В спортивной форме выходи на старт —
Орлом иль решкой, но бросай монету!
Так в чем же дело? Может статься, мы
Ровесники по гамбургскому счету
Иль узники одной большой тюрьмы,
В которой сквозь решетку брезжит что-то…
Да, это говорю я не шутя,
Хоть весело, но абсолютно честно.
А может статься, ты мое дитя
Любимое от женщины безвестной.
Я это говорю, свидетель бог,
Без недомолвок, искренне и здраво.
Я не мыслитель. Стих мой не глубок.
Мы оба люди бешеного ндрава.
И каждый этим бешенством согрет,
Загримирован и раскрашен густо.
Мы оба — люди. Вот в чем наш секрет.
Вот в чем безумье всякого искусства!
266. НЕОТПРАВЛЕННОЕ ПИСЬМО
Разве ты на себя не похож,
Не талантлив, не смел, не пригож,
Не удачливей сверстников всех?
Как же это случилось? Откуда
Взгляд потухший, растерянный смех?
Отвечай — отчего тебе худо?
Но недвижен ты как истукан
И ворочаешь винный стакан.
Да и песню не прочь затянуть,
Да и слез не скрываешь горячих, —
Лишь бы время зазря протянуть,
Позабыться, как мелкий растратчик.
Никаких не бывает чудес!
Где бы ни было, там или здесь,
В светлом доме иль в темном лесу,
Ты уснешь, ни к чему не готовясь.
А для встречи я сам припасу
Некрасивую вещь — твою совесть.
Узнаешь? А была молода
И в ответах горда и тверда,
Отвечала за всё и за всех,
Не смолчала в труднейшие годы…
Взгляд потухший, растерянный смех…
Ни отсрочки, ни спуска, ни льготы.
До свиданья, прощай и прости!
Я сжимаю в остывшей горсти
Свое скомканное письмо,
Не отправленное адресату,
Не прочтенное… Время само
Хоть на этом срывает досаду.
267. ДОН-КИХОТ
Не падай, надменное горе!
Вставай, молодая тоска!
Да здравствует вне категорий
Высокая роль чудака!
Он будет — заранее ясно —
Смешон и ничтожен на вид,
Кольцом неудач опоясан,
Дымком неустройства повит.
А кто-то кричит: «Декламируй.
Меча не бросай, Дон-Кихот!
В горячей коммерции мира
Ты мелочь, а всё же доход.
Дерись, разъярясь и осмелясь,
И с красным вином в бурдюках,
И с крыльями ветряных мельниц, —
Ты этим прославлен в веках.
Недаром, сожженный как уголь,
В потешном сраженный бою,
Меж марионеток и кукол
Ты выбрал богиню свою!
Она тебе сердце пронзает,
Во всем отказав наотрез».
……………………………
Об этом и пишет прозаик,
Когда он в ударе и трезв.
268. НОЧЬЮ
Мы вышли поздно ночью в сенцы
Из душной маленькой избы,
И сказочных флуоресценций
Шатнулись на небе столбы.
Так сосуществовали ночью
Домашний и небесный кров,
И мы увидели воочью
Соизмеримость двух миров, —
Родство и сходство их от века,
Ликующие в них самих,
Когда в сознанье человека
Всё проясняется на миг,
Когда вселенная влюбленно
И жадно смотрит нам в глаза,
И наготою раскаленной
Притягивает нас гроза.
269. КАНАТОХОДЦЫ
Вся работа канатоходца
Только головоломный танец.
Победителю тут венца нет,
А с искусством ничтожно сходство.
Наше дело очень простое:
Удержать вверху равновесье,
Верить в звездное поднебесье.
Как деревья, погибнуть стоя.
В каждом цирке есть купол этот,
Не обрушенный в прах опилок.
Путь наш ясен, а нрав наш пылок,
И отчаянно весел метод.
Перестаньте, зрители-гости,
Спорить с бедными мастерами!
Посторонние в нашей драме,
Обсуждать исход ее бросьте!
Что бы ни было, нет вам дела
До грозящей другим расплаты,
Оттого что вы не крылаты
И не ваша рать поредела.
270. ДВОЙНИКИ
С полумесяцем турецким наверху
Ночь старинна, как перина на пуху.
Черный снег летает рядом тише сов.
Циферблаты электрических часов
Расцвели на лысых клумбах площадей.
Время дремлет и не гонит лошадей.
По Арбату столько раз гулял глупец.
Он не знает, кто он — книга или чтец.
Он не знает, это он или не он:
Чудаков таких же точно миллион.
Двойники его плодятся как хотят.
Их не меньше, чем утопленных котят.
271. ТАК СЛУЧИЛОСЬ
Ты сбежишь от его заклинающих глаз,
Ты отыщешь, куда тебе скрыться.
Но постой! Если ты на других обожглась,
Разве он хулиган, а не рыцарь?
Ведь на Страшном суде не зачтется виной
Ему жаркая, жалкая дерзость.
Так случилось! Хватило минуты одной —
Сразу пропасть меж вами разверзлась.
Так случилось! Хватило на то у двоих
Благонравья и благоразумья.
Стороной пролетел обжигающий вихрь.
Не сработал потухший Везувий.
Вот оно как у вас напоследок идет,
Будто рушится с кручи отвесной.
Но какой же он сам призовой идиот,
Что тебе исповедался честно!
272. ВЫ ВСТРЕТИТЕСЬ
Вы встретитесь. Я знаю сумасбродство
Стихийных сил и ветреность морей,
Несходство между нами и сиротство
Неисправимой верности моей.
И вот в отчаянье и нетерпенье
Ты мчишься вниз и мечешься летя,
Вся в брызгах света, в радугах и в пене,
Беспечное, беспутное дитя.
Перед тобой синеет зыбь морская,
Там злющие чудовища на дне.
А над тобою, весело сверкая,
Смеется злое солнце обо мне.
Но ты мелеешь и с внезапной грустью,
Продрогшая от гальки и песка,
Бессильная, ползешь к морскому устью,
Мне одному понятна и близка.
273. СОНЕТ («Легко скользнула „Красная стрела“…»)
Легко скользнула «Красная стрела»
С перрона ленинградского вокзала.
И снова нас обоих ночь связала
И развернула смутных два крыла.
Но никаких чудес не припасла,
И ничего вперед не предсказала.
Мне сердце нежность горькая пронзала —
Так сладко, так по-детски ты спала,
Как будто бы вошла в хрустальный грот,
Я видел твой полуоткрытый рот…
Ну так дыши всё ближе и блаженней,
Спи, милая, но только рядом будь!
Пусть крепок сон. Пусть короток наш путь.
Пусть бодрствует мое воображенье.
274. СТАРИННЫЙ РОМАНС(Подражание)
Ты мне клялся́ душой сначала,
Назвал ты душенькой меня, —
Но сердце у меня молчало,
Бесчувственное для огня.
Ты от меня ушел в дурмане,
Ужасно бледен, со стыдом,
И с горстью медяков в кармане
Пришел в ту ночь в игорный дом.
Там деньги на сукне зеленом,
А в канделябрах жар свечей.
Там в каждом сердце воспаленном
Гнездится алчный казначей.
Ты входишь… В голове затменье…
Но, глядя гибели в глаза,
На карты ставишь всё именье —
И сразу выиграл с туза!
Что за удача! Что за диво!
Удвоил ставку банкомет,
Но он фортуны нестроптивой
Из рук твоих не переймет.
Уже вам не хватает мела
Сводить подсчеты на сукне.
……………………………
Ты пред рассветом стукнул смело
На огонек в моем окне.
Проснулась я и онемела.
Казалось, всё это во сне.
А ты стоял белее мела
И бросил выигрыш свой мне.
И сердце у меня стучало!
Я ассигнаций не рвала,
Клялась тебе душой сначала,
А после душенькой звала.
275. ЗИМА
Зима без маски и без грима
Белым-бела, слаба, не слажена,
Но и таящаяся зрима,
Но и молчащая услышана.
Она сама полна предчувствий,
Уместных разве только в юности,
Сама нуждается в искусстве,
В его тревожной, дикой странности
Всё дело в нем! Всё окруженье
Кистей, и струн, и ритма требует.
Всё бередит воображенье,
Торопит, бродит, бредит, пробует…
А мы, теснящиеся тут же,
Оцениваем дело заново, —
Канун зимы, преддверье стужи,
Разгар художества сезонного.
276. В ДОМЕ
Дикий ветер окна рвет.
В доме человек бессонный,
Непогодой потрясенный,
О любви безбожно врет.
Дикий ветер. Темнота.
Человек в ущелье комнат
Ничего уже не помнит.
Он не тот. Она не та.
Темнота, ожесточась,
Ломится к нему нещадно.
Но и бранью непечатной
Он не брезгует сейчас.
Хор ликующий стихий
Непомерной мощью дышит.
Человек его не слышит,
Пишет скверные стихи.
277. ТОЛЬКО РИТМ
Остается один только ритм
Во всю ширь мирозданья —
Черновик чьей-то юности,
Чьей-то душе предназначенный…
То, что было в двадцатых годах
Не достойно изданья,—
Уцелело нечаянно,
Сделано наспех и начерно.
Чьей-то песни давнишней припев,
Едкой соли крупица
Под чердачными балками
В хламе, в пыли разворошена.
Там сверчок свиристит,
Но куда же ему торопиться?
О, щемящая нежность,
Гремящая в горле горошина…
Нет исхода у гибнущей юности,
Нет облегченья.
Что зачеркнуто черною тушью —
Из памяти выпало.
Не поможет рентген —
Тщетно щупает мозг облученье:
Очертанье лица
Из безликого черепа выбыло.
Лжесвидетели ждут,
Но от них не добьешься отчета.
Баста! Точка и та
Продиктована горечью.
А по правде сказать,
Не мое это дело, а чье-то.
Крепко дверь заперта
К Антокольскому Павлу Григорьичу.
278. ПОКОРНЕЙШАЯ ПРОСЬБА
Поэзия гипотез,
Наш голод утоли:
Дай заглянуть в колодезь,
В черновики твои!
Друг к дружке жмутся рифмы
В темнице вялых строк,
И проклинают нимфы
Бумажный свой острог,
О будущем заботясь,
Куда же ты ведешь,
Поэзия гипотез,
Седую молодежь?
Век числится двадцатым,
Но в восемьдесят лет
Не разглядел конца там
Знакомый твой поэт.
Поэзия гипотез,
Твой безъязыкий гул,
Неправленый твой оттиск
Он в печку зашвырнул.
279. ПРИКЛЮЧЕНИЯ ФАНТАСТА
Бледнеет память постепенно,
Мутнеет жемчуг что ни час,
Истаивает, никнет пена,
По серой отмели влачась.
Решают люди сытно кушать,
Дела вершить, впотьмах грешить,
Ужасной музыки не слушать
И прошлого не ворошить.
А под землею тихо роет
Крот безысходные ходы.
А над землею астероид,
Обломок редкостной руды,
Еще невидимый отсюда,—
Так мал и слаб… А между тем
Всю ночь звенит в шкафах посуда,
Крошится камень толстых стен.
О, нет! Не крот, не астероид —
Честнейший в мире человек
Изобретает, чертит, строит
Посланье в двадцать пятый век.
Вот он закуривает трубку
И в яркий полдень на свечу
Бросает сделанную хрупко
Модель игрушки в высоту.
Он знает — цели не достичь ей,
Но весело играть с огнем!
Есть что-то детское и птичье,
Нет человеческого в нем.
Но есть и праведная тяга
Гранить, чеканить, мять, паять.
Он не пижон и не бродяга
И вещь сработает «на ять».
И будет день — и брызнет снизу
Вся в пламени его душа,
И, как лунатик по карнизу,
Шагнет он вверх, едва дыша.
Оттуда не дождаться писем.
Но на какой же он звезде?
От тяготенья независим,
Видать — нигде… Или везде!
Но, может быть, дождется правнук,
Что он воротится назад
И на земле отыщет равных,
Всю землю превративших в сад.
Пришлец из космоса наладит
Иных свершений чудеса.
И люди спросят: «Где ты, прадед,
Умища столько набрался?»
Ответ отрывист и неясен —
Всё, дескать, проба, пустяки…
Пришлец туманом опоясан.
Ему потомки не близки.
Но есть в нем дерзость, как бывало,
И самообладанье в том,
Что у последнего провала
Он встанет с крепко сжатым ртом.
Узнавший ад иных галактик,
Не образумится фантаст!
Художник риска, а не практик,
Одни загадки нам задаст.
Так и не вырвавшись отсюда,
Войдет он в строй земных систем.
…Не зазвенит в шкафах посуда,
Не искрошится камень стен…
280. ПЕТЕРБУРГСКАЯ ПОВЕСТЬ
Владимиру Орлову
Состарился в эпохе переломной
Надменный денди, демон домовой.
А барский дом его шестиколонный
Всё так же красовался над Невой.
Та женщина — Очей Очарованье —
К нему являлась ночью не стучась.
Он обзывал ее распутной рванью,
Из-за нее стрелялся — в добрый час!
Но воскресал в другую дверь — химерой
И неопасной тенью… Да и ночь
Неуловимо превращалась в серый
Гранит и не могла ему помочь.
Ссыхались, съеживались, костенели
Извозчики, солдаты, гайдуки.
А рядом с ним, не запахнув шинели,
Шагал костлявый дух его тоски,
Метался в прошлом он и в нашем веке,
Документальным данным вопреки,
И в смертный час ему закрыла веки
Та женщина из пушкинской строки —
Не Анна Керн, не в Чудное Мгновенье,
Но в череде безудержных измен,
В чудовищном его самозабвенье
Загадочная по сей день Эн Эн.
Но кем же был он, гибели избегнув,
Чего он ждал в бесцельности своей,
Костлявый дух безлюбых и безгневных,
Зачавший столько лишних сыновей?
Кем был он? Сновиденьем белой ночи?
Романтиком иль книжным заритком?
Для чьих необычайных полномочий
С бессмертьем был он запросто знаком?
Онегин ли, Печорин, или Рудин
Еще скитался, по свету гоним?
…Но как литературоведам труден,
Как бесполезен строгий суд над ним!
281. КОЛОДЕЦ
В глубоких колодцах вода холодна.
Но чем холоднее, тем чище она.
Возникает, колеблется, с воплем проносится мимо.
Если просишь: останься! — то всё потерял впопыхах.
То, что было когда-то обещано, — ветром гонимо.
И любимая женщина не уместилась в стихах,
Утверждают, что время — глубокий колодец свободы,
Что в глубоких колодцах вода холодна и черна.
Пусть проносятся годы и плещут подземные воды,
Я бадью опускаю до самого черного дна.
282. ПОГОНЯ
Ты помнишь? — скрещались под сабельный стук
Червонные звери геральдики древней.
Мы вышли из башни. Огонь, догорев в ней,
Зализывал спешно оконный уступ,
Метался под ветром…
И мы понеслись по некошеным рвам,
Нас вихорь от грешной земли оторвал.
И вот уже в тучах погоня лихая.
И корчится чертополох, полыхая,
Всё спуталось. Башня. Очаг непотухший…
Оленьи рога и косматые туши
Кабанов… и кубки… и в кубках вино…
О милая, как это было давно!
И вправду ли было? Подробности быта
Одни остаются, а сущность забыта.
Нам незачем сниться друг другу и спать,
Когда рассветает опять…
Теперь мы узнаем, чем кончится сон!
Был рвами когда-то пожар обнесен.
Что тлело в стропилах, шатало, знобило,
Что снилось тебе — это всё-таки было!
И снова я молод, безвестен, один
И корчусь обугленным чертополохом.
Стать комьями глины — и это неплохо!
Стать пеплом… А все-таки мы победим.
Поэзия делает дело свое
И в тщетной погоне за прошлым рожает
Всё то, что грядущее воображает:
Так господу богу она подражает,
И только за это мы верим в нее!
283. РАЗБЕРЕМСЯ
Разберемся же в черновиках и цитатах:
Что оставить, что сжечь, а чего не прочесть?
В чем единственный и драгоценный остаток?
Ветер. Юность. Печаль… Это все-таки есть!
Всё, что пахнет скандалом и ветром и льется
Через край, не заботясь о низкой цене,
Что поется без нот и без спросу дается,
Это все-таки прочно останется мне.
Это все-таки есть! По московским бульварам,
Где прикинулась листьями ржавая жесть,
Я пойду за своим небывалым товаром,
Я найду мою тень. Она все-таки есть.
284. СОН
Разбудила музыка, вломилась,
Всё пространство заняла,
Мне явила божескую милость,
С жесткой койки подняла.
Музыкой разбуженный на горе,
Взял рубаху и штаны,
Умывался в грязном коридоре
Под присмотром тишины.
Вот в промозглом утреннем тумане
Закричало воронье:
Привлекало хищное вниманье
Шествие на казнь мое…
С той минуты празднуются ночи.
Жизнь во все рога трубит.
Праздные и праведные очи
Вылезают из орбит.
А вокруг клубятся, рвутся тучи,
Небо молнии секут.
Призрак мой, уродливо растущий,
Весь изодран, как лоскут.
Ни ушей, ни глаз — одни пробелы,
Ни души — лишь пустота.
Очерк стертый, облик оробелый…
Только суть его чиста.
Он глядит, глядит, глядит оттуда,
Словно бы сквозь стекла линз —
В это нескончаемое чудо,
В нескончаемую жизнь.
285. ПОРА СМИРИТЬСЯ, СЭР!
«Пора смириться, сэр!» —
Приснилось Блоку ночью.
Но волк не сэр. Он сер:
Вот его шерсти клочья.
Какой же в этом толк,
Что не в овечьей шкуре
Обыкновенный волк
Слегка набедокурил?
Какой же в том расчет,
Что волка-ветерана
Красавица влечет
И в сердце волчьем рана?
Года бегут, скользят…
Волк смерти не сдается.
Красавица смеется.
Как триста лет назад…
286. КЛАДОВАЯ
Памяти Зои
Без шуток, без шубы, да и без гроша
Глухая, немая осталась душа.
Моя или чья-то, пустырь или сад,
Душа остается и смотрит назад.
А там — кладовая ненужных вещей.
Там запах весны пробивается в щель.
Я вместе с душой остаюсь в кладовой,
Весь в дырах и пятнах — а все-таки твой,
И все-таки ты, моя ранняя тень,
Не сказка, не выдумка в пасмурный день.
Наверно, три жизни на то загубя,
Я буду таким, как любил я тебя.
287. ПОСЛЕДНЕЕ ПРИБЕЖИЩЕ
Жилье твое остужено.
Жена твоя покойница
Была любимой суженой —
И вот былинкой клонится,
И спит в подводном Китеже,
Спит, запертая в тереме.
А ты сиротство выдержи,
Коли богат потерями.
Ничто, ничто не сдвинуто,
Всё прочно закольцовано.
А если сердце вынуто —
Заснет в конце концов оно.
Забудь свое случайное.
Застынь в метели режущей
И настежь дверь в отчаянье —
В последнее прибежище.
288. СТИХИ ПОД ЭПИГРАФОМ
Ручей столько натаскал камней и песку,
Что вынужден был переменить свое русло.
Нет, русла я не изменил
И не искал тропы окольной,
Но с отрочества, с парты школьной
Расту разливами, как Нил.
Не так разливы широки,
Чтоб можно было заблудиться.
И даже мутная водица
Не замутит моей строки.
А что касается камней,
То сколько бы ни натаскал их,
Я не забыл о мощных скалах,
Склонявших головы ко мне.