311. РОБЕСПЬЕР И ГОРГОНАДраматическая поэма
Зое Бажановой
ГЛАВА ПЕРВАЯФургон
Начало термидора второго года Республики (июль 1794 года). Париж. Застава Сен-Дени. Санкюлот взмахом руки останавливает большой полосатый красно-зеленый фургон, на одной из стенок которого намалевана огромная маска Горгоны. Изображение слиняло, но общие контуры сохранились. На козлах фургона Горбун, с жидкой косицей, в полосатом камзоле, грязном желтом жабо и треуголке.
Эй, гражданин! Что у тебя в фургоне?
И кто ты сам? Дай пропуск, если есть.
Алкивиад Ахилл Бюрлеск, философ.
Привез в Париж семью и балаган.
Комедиант? Я так и думал. Это
Пустое ремесло… Не обижайся!
Ты, может быть, хороший санкюлот
И ярый якобинец, но бездельник.
Теперь показывай бумаги.
Вот!
Гм!.. Всё в порядке.
(Читает.)
«Балаган Горгоны
Под управленьем карлика Бюрлеска…
Патент на право представлений…» Так.
«Дано в Руане. Третьего нивоза
Второго года…» Что это за штука —
Горгона? Зверь, богиня или девка?
Горгона есть чудовище и образ
Великой мрачной силы на земле.
Кто ей в глаза посмотрит, тот сейчас же
Окаменеет.
Это басня?
Да.
Я говорю про чудеса такие
Не для того, чтоб в просвещенном веке,
Когда народы встали на тиранов,
Смущать сердца и развращать умы…
Прекрасно сказано!
А этот герб —
Чело Горгоны, змеекудрой ведьмы —
Я выбрал потому, что наше время
Великое и мрачное. И люди
Должны смотреть в лицо, не каменея,
Войне и коалиции. Вы сами
Теперь почище всех моих горгон.
Ну, открывай свой гроб.
Изволь, мой Гектор!
Открывается окно фургона. Первым показывается личико белокурой девушки во фригийском колпаке.
Гражданка хоть куда!
Она приемыш,
Дитя безвестности. Живет со мной
С младенчества. Откуда, кто — не знаю.
Зовем ее мы Стелла. Акробатка.
Да это сущий клад для парижан!
Приветствую тебя, гражданка Стелла!
Весьма доволен я твоим лицом,
Кокардой патриотки и улыбкой.
Не вижу, к сожаленью, остального,
Но убежден заранее, что всё,
Всё — совершенство, всё, что ни возьмешь.
Стелла смеется.
О, да она смеется! Значит, любишь
Такие вещи слушать?
Нет. Привыкла.
Ого! Довольно гордая гражданка.
А как тебе я нравлюсь?
Как сказать…
Не очень.
Почему?
Ты не умеешь
Обыкновенно говорить, без крика?
А хочешь, я возьму тебя на плечи
И понесу по городу? Смеешься?
Она смеется! Вот как побеждают
Сердца девиц в Париже патриоты:
Берем республиканской простотой.
Раз, два — и всё готово.
Но Стеллы уже нет в окне. Вместо нее багровое женское лицо с тремя подбородками, в полосатом тюрбане.
Что за стерва?
Мадам Ахилл Бюрлеск, моя жена.
О, я хотел сказать: привет гражданке.
Как ты доехала?
Стручок гороха!
Что ты сказала?
Бешеный крикун!
Таких, как ты, у нас не замечают.
Их просто давят каблуком — и всё.
Молчи, несчастная.
И ты хорош!
Нашел себе товарища, бездельник.
И я осуждена с таким вот дурнем
Жизнь провести до гроба. Горе мне!
И даже революция не может
Меня освободить. Какого ж черта
Вы делали ее? А мне терпеть?
Мне фигу, граждане? Благодарю!
Ты арестована.
Молчи, навоз!
Санкюлот замахивается для пощечины. В окне показывается голова рычащего медведя. Санкюлот в бешенстве отступает. Медведя сменяет осел. За ним на окно вспархивает и машет крыльями, крича свой привет, петух.
Здесь оскорбляют честных патриотов.
Здесь заговор, быть может, роялистский,
Здесь ужасы, от коих добродетель
Мрачнеет. Здесь людскому вероломству
Защитой служит ветошь балагана.
Ты арестован, гражданин Бюрлеск,—
Ты, и жена, и ваш фургон…
В окне опять Стелла.
А я?
Ты? Черт возьми! Совсем забыл об этом!
Послушай, ты — хороший санкюлот,
Но вспыльчив и не понимаешь шуток.
Гражданка эта тоже патриотка.
Но у нее одышка, ревматизм,
Плохая печень — все болезни мира.
Она добра, безропотна, тиха.
И надо только выждать две недели,
Чтоб заслужить ее благоволенье.
Гражданка, ты стрекочешь, как будильник.
Меня легко словами одурачить,
В особенности, черт возьми, когда
Такое личико… Молчи, гражданка!
Теперь я сам трагический актер,
Под стать Корнелю. У меня в душе
Идет борьба меж страстию и долгом.
Что делать?
Отпустить нас.
А старуха?
Прости мою Ксантиппу, если можешь.
По крайней мере, гром был без дождя.
А то иной раз расшалится так
Мадам Бюрлеск, что на голову мне
Без содроганья свой кофейник выльет.
Я стоик и безропотно сношу
Ее, как первозданную мегеру.
Зато, отбушевав, она стихает
И вяжет мне фуфайки… Гражданин,
Мы люди бедные. До роялистов
И заговоров очень далеко нам…
А эта ветошь нищая — есть признак
Такой же честной жизни, как твоя…
(Снимает треуголку, подымает глаза к небу.)
Ты знаешь всё. Ты видишь нас, Свобода.
И, вопреки всей мерзости, кишащей
У ног твоих, — уверена в грядущем
И в том, что мы невинны.
Проезжайте!
Горбун взбирается на козлы.
(Стелле)
Когда б не ты, несдобровать Бюрлескам.
Благодарю. Прощай.
Прощай, гражданка!
А если я понадоблюсь тебе,
Запомни: секция Пуассоньер.
Военный комитет. Жак Робино.
Запомнила?
Стелла утвердительно кивает.
Найдешь ли?
Там посмотрим.
Фургон трогается.
Держи построже стариков. Сама
Старайся изворачиваться. Слышишь?
Не распускай их. Будет не до шуток.
Париж — котел. Ты слышишь, как кипит он?
Как жарко дышит он тебе в лицо?
Запомни, как искать меня. Прощай!
ГЛАВА ВТОРАЯЗаговор
Задняя комната в кафе на улице Павлинов. Горбун играет в карты с толстым Спекулянтом. Перед каждым — оловянные кружки с вином. За стулом Горбуна Стелла. У дверей Хозяин читает «Монитер».
Свобода пик и Гений.
Пас.
Тем лучше.
(Стелле.)
Дитя, в моем футляре от кларнета
Достань-ка чистый носовой платок.
Стелла удаляется.
Девятка пик. Закон червей.
Ого!
Не по-республикански ты сдаешь.
Мне это подозрительно…
В чем дело?
Шучу, не бойся. Нравится мне очень
Твоя девчонка… Пас. Я без Свобод…
Она мила, свежа… Тасуй колоду.
Пастушка Феокрита…
Скажем проще, —
Ведь ты бывалый человек, Горбун,
Поймешь на полуслове. Так проси
Какую хочешь цену. Понимаешь?
Что ж, гражданин, сыграем на девчонку?
Опять ты шутишь… В банке двести ливров.
Свобода кроет. Равенство за мной
С Гражданской Доблестью. Нет, не шучу.
Идет?
Нет, не идет! Я этой ставки
Не буду ставить! Стелла, где платок?
Стелла возвращается.
Я это, сударь, с вашей стороны
Считаю подлостью.
Считай чем хочешь.
Клади на стол сокровища двух Индий —
Ты девочки не купишь у меня.
На деньги будем резаться всю ночь,
Пока Хозяин не запрет. Я даже
На тумбе уличной готов играть.
Но этого ребенка не касайся.
Довольно странно ты на это смотришь.
Ведь я же не аристократ распутный
И этим нашу дружбу закрепил бы.
Гордишься? Черт с тобой. Играем дальше.
Эй, граждане, мне комната нужна
Для важной политической беседы.
А ты, Горбун, спел бы свои куплеты
Перед кафе. Там публики изрядно.
Горбун и Стелла уходят.
Эй, пожалеешь! Будет поздно.
Брось!
Зачем шуметь? Тебя я познакомлю
С такою женщиной — оближешь пальцы.
Маркиза, фрейлина Антуанетты,
Теперь модистка, чудом уцелела…
Прелестная особа.
Слушай, друг,
Устрой мне снова встречу с тем…
С Тальеном?
Он будет здесь.
Но так, чтобы никто
Не помешал нам.
Можешь быть спокоен!
Между тем перед кафе, под сенью каштанов, при свете плошек, бумажных фонарей и факелов идет представление Горбуна. Фургон с откинутой задней стенкой служит подмостками.
В начале перегона
Еще не повелось
Ни машкеры Горгоны,
Ни ржавых змей-волос,
Ни божеского роста,
Ни той безглазой тьмы.
Она актриса просто,
Она худой подросток
И весела, как мы.
Появляется Стелла. Ее волосы убраны кокардой из зеленых листьев.
Когда вчера в полмира
Пылал дворцов картон,
Я парижан кормила
Своим горячим ртом.
Кормила карманьолой,
Брала вас голышом,
Рукой спасала голой.
Был юношеский голос
Пальбой не заглушен.
Из темных углов фургона появляются звери. Стелла мечется по подмосткам, как бы ища спасенья.
Затопали копыта
Английского осла —
То тень Вильяма Питта
Над Францией росла.
И эмигрант, бросаясь
К соседям дорогим,
Спешил, как этот заяц,
Забыть марсельский гимн.
Стелла с внезапным порывом решимости хватает флейту Горбуна и начинает насвистывать «Марсельезу». Пальцы не повинуются ей, но постепенно она овладевает инструментом. Из-под шкуры медведя раздается мощное гуденье мадам Бюрлеск, подпевающей слова гимна. Фургон освещен бенгальским огнем. Горбун бьет в барабан. Все трое поют «Марсельезу», публика подтягивает. Между тем внутри кафе — тайная беседа в разгаре. За столом — Барер, Бийо-Варенн, Колло д’Эрбуа, Фуше, Вадье и другие члены Конвента, монтаньяры и умеренные. В стороне от общей группы — Тальен.
Тереза арестована… Но где —
В Консьержери, в Лафорсе, в Люксембурге?
Меня тошнит от мысли, что она…
Она… Фуше, ты понимаешь?.. Завтра…
Ты много пил.
И буду пить еще.
Всё валится. Всё не на самом деле…
Теперь дела!
Нет, я опять прерву.
Молчи, несчастный! Робеспьер не дремлет.
Скрипит пером Сен-Жюст.
Фу! Этот страх…
Как можно жить под вечною угрозой?
Ее зеленые глаза тусклы.
Ее горячий рот измучен страхом.
Ее как лира выгнутое тело
Покрыто грязною рогожей — нет…
Вот почему от липкого стакана
Я не могу сегодня оторваться.
Отстань!
Постой, дай досказать!.. Ты знаешь:
Я на нее истратил всё, что мог.
Я потакал ее тупым капризам…
Распоряжаясь жизнью роялистов,
Я продавал себя и Комитет.
Всё превращалось в деньги и в караты —
Страх, совесть, вымогательство и честь.
Я жалок стал, я исхудал как тень,
Не спал ночей — но я любил ее,
Ее, пустую, добрую — такую,
Какой она встает сейчас со дна
Проклятого стакана.
Хозяин кафе манит его пальцем. Тальен неверными шагами идет к нему. За спиной Хозяина — Спекулянт.
Как дела?
Пять тысяч. При удаче остальное.
Ты незнаком еще с Консьержери?
Но…
Завтра познакомишься…
Семь тысяч.
Сегодня ночью!
Восемь, девять, десять!..
Все двадцать тысяч в золоте английском
Вперед… И никаких иных условий.
Но если ты…
Что если?
Если брат
Не будет завтра на свободе?..
Видишь
Вот этот бланк? Здесь надо только имя
Моей рукой проставить и число.
И ты поедешь сам в Лафорс. Тюремщик
Перед тобой откроет все замки.
Я полагаю, что за ужин с братом
Не так уж много двадцать тысяч ливров
Он нажил на поставках в интендантство
И должен чистоганом расплатиться
С Республикой в моем лице.
Но разве
Докажешь ты, когда, и где, и сколько
Мы нажили? Согласно всех фактур,
Имеющихся в копиях у брата,
Закуплено в Амьене и Блуа
Четыре тысячи квинталов сена
И яровой соломы. Весь фураж
Предназначался армии.
Не надо
Мне этих данных. Мне и так всё ясно,
За исключеньем маленькой детали:
Помимо сена и соломы — вы
Скупали хлеб в Амьене…
Это ложь!
…И продавали в Бельгию.
Донос!
Довольно слов! Жизнь или кошелек —
Решай!
Не позже завтрашнего полдня
Все деньги будут у тебя в руках.
Смотри же!
Спекулянт и Хозяин скрываются. Тальен присоединяется к группе заговорщиков.
Что ты скажешь?
Робеспьер,
Конечно, выше нас голов на двадцать.
Он смотрит в будущее. Но я сделал
Свой выбор. Мне здесь нечего терять.
Я средний человек. Я это знаю
И на бессмертье попросту плюю.
Кто хочет — пусть фальшивит и хоть горлом
Берет его пронзительное «си».
В моем регистре этой ноты нет!
Ты понимаешь? Не хочу — и баста!
Посредственность — вот будущая сила,
Которая придет на смену им.
Вот истина, которая дороже
Всех Деклараций Прав. Быть равнодушным,
Спокойно приспособиться, склониться
Перед необходимостью — и жить,—
Ты думаешь, такая вещь не стоит
Тех трех голов?
А может быть, и больше!
Не думаю…
А я почти уверен.
Для краснощекой, полнокровной, доброй,
Для лучшей части нации — для брюха,
Которое при короле хирело.
Спало без просыпу, вчера проснулось
С урчаньем, с требованьем есть и пить
И завтра будет завтракать в Европе
По твердым ценам, — вот кому нужна
Такая операция.
Дантон
Был прав: Республика не Фиваида,
Где горсть каких-то постников-траппистов
Смиреньем удивляет дураков.
Пусть нам дадут дышать — и мы дадим.
Довольно с нас риторики. Долой
Спартанскую похлебку Робеспьера
И красноречье школяра Сен-Жюста.
Долой горящие глаза. И рты,
Хрипящие от бешеных гипербол.
Мы, черт возьми, не схемы, а созданья
Из крови, слабостей и аппетитов.
Мы будем воевать…
Наверно, будем!
Но босиком мы не пройдем и лье…
Мы будем строить… Но не балаганы,
Где девки тощие изображают
Венчанье добродетели. Мы будем
Не задаваться, а дышать — и всё.
Короче, мы сумеем сговориться.
Теперь — дела. Проскрипционный список
Действительно гуляет по рукам.
В нем имена: мое, Бадье, Барера,
Тальена — остальные на закуску.
Осведомитель мой, вам не известный,
Дал мне понять, что Якобинский клуб…
Ты видел список?
Нет. Но сам слыхал…
Мы все слыхали. Это не причина,
Чтоб выступить. Поменьше бабьих сплетен.
Побольше точности…
А я считаю,
Что, если списка нет, он завтра будет.
Он неизбежен. Если пал Дантон,
Падем и мы: и ты, и я, и этот…
Сравненье с великаном неуместно.
Мы все-таки пигмеи. Надо трезво
Смотреть на вещи, граждане…
Пигмеи?
Как бы не так. Мы люди. Средний рост
Почтенен, как любая добродетель.
Зачем же бить стаканы?
К делу, к делу!
Под сенью каштанов представление Горбуна продолжается.
…Она актриса просто,
Она худой подросток
И весела, как мы…
Опять появляется Стелла.
Опять сначала? Это мы видали!
Горбун, показывай, что было дальше!
Терпенье, граждане! На этот раз
Я покажу вам вариант конца
Весьма печальный. Граждане, вниманье!
Стелла со зверями повторяет свою пантомиму.
Но шла река на убыль.
Хладел огонь в крови.
Потрескалися губы
От стольких слов любви,
От стольких клятв и песен,
Где смертью был припев.
И стал напиток пресен,
И стал мотив невесел,
И — смолкнул, захрипев.
Ну что ж, надену маску,
Пойду пугать народ.
Смотрите, как истаскан
Вас целовавший рот.
Венчанного кретина
Скатилась голова,
О, мрачная картина!
Всем правит гильотина,—
Но песнь моя жива!
Звери с рычаньем сдвигаются вокруг нее.
Химеры засмотрелись
На вольную красу.
Но я младую прелесть
От гибели спасу.
На помощь — все, кто любит!
Вставайте — все, кто жив!
Вы, в Якобинском клубе!
Вы, в секциях чужих!
К оружью, патриоты!
Бей в барабан, Париж!
Среди публики движенье. Подымается Длинноногий с угреватым носом.
Немедленно прошу вас прекратить!
(Поднимается на подмостки.)
Что значит песнь о гибели Свободы?
Ты не в своем уме! Ты, верно, сам
Агент Вильяма Питта, гражданин?
(Хватает Горбуна за шиворот.)
Чудовище разврата, отвечай!
Я полагал, что мой куплет невинный
Подымет дух гражданский.
Полагал?..
Намеками тупыми искажать
Божественную правду наших дней,—
Так вот что дух народа подымает?
Так вот что называется у вас
Гражданской доблестью? Я в изумленье…
Пускай же Трибунал решит, кто прав!
Идем за мной!
Куда?
Ты там узнаешь.
И я иду.
Ты, беленький зверек,
Здесь ни при чем… Останься. Твой отец…
Он не отец мне.
Значит, твой любовник.
Ты хуже не могла найти? А впрочем,
У женщин вкусы странные. Идем.
Построже накажи его!
А это
Что за явленье?
Я — его жена.
Ого! Жена предстательствует взорам
Народной Немезиды против мужа.
Редчайший случай! Чем он провинился
Перед тобой? Выкладывай, старуха!
Он подлый лежебока, он картежник,
Философ, разгильдяй, транжир, урод…
Он просто скверный муж.
С меня довольно.
Освободи меня от этой твари!
Мне сорок лет. Я хороша собой,
Могу еще понравиться мужчинам.
Идем со мной, толстуха!
Мой Парис!
Лечу в твои объятья.
Честь и место!
Она грузно проваливается в толпу. Ее роль кончена.
Что ж, гражданин! Пора нам в путь-дорогу.
Бери свой плащ и шляпу. И прощайся.
Прощай, дитя! Не бойся за меня.
А если что случится, не жалей.
Корми зверей и уезжай с фургоном,
Куда захочешь.
Я дождусь тебя.
Горбуна уводят. К Стелле подходит Спекулянт.
Мой ангел! Вы в слезах, вы вне себя.
Здесь вас обидеть могут. Дайте ручку.
Позвольте мне участие принять
В ближайших ваших начинаньях.
Кто вы?
Друг, смею вас уверить, самый нежный,
Внимательный и скромный.
Что мне делать?
Довериться мне смело. Только ночь,
Одна лишь ночь должна пройти… А завтра…
О, завтра утром мы найдем пути,
Нащупаем возможности… Ручаюсь,
Что Горбуна мы вырвем из когтей
Плутона, обожаемая прелесть!
Идем со мной. Не бойтесь ничего.
Для смелости, а может быть, на счастье,
Давайте чокнемся.
(Подводит ее к столу.)
Зефир играет
Кудрями вашими. Жизнь хороша.
Головка закружилась? Ай-ай-ай!
Простите. Не привыкла я к вину.
Возьми на память от меня колечко.
Я буду толстеньким твоим Пьеро,
Твоим папашей, милая сиротка.
А ты моей… моей…
Довольно. К черту!
Подлец! Оставь меня. Я закричу.
Ну, ну, спокойно! Я же пошутил.
Мне нечем заплатить за эту низость.
Пощечина была бы слишком жирным
Подарком. Помирись на меньшей плате!
(Выплескивает ему стакан в лицо и убегает.)
ГЛАВА ТРЕТЬЯФонарщик поет за окном
Комната Робеспьера в доме Дюпле. Вечер. Одна свеча. Робеспьер за окном пишет. Перед ним большая бронзовая чернильница, гусиные перья, кипа бумаги. У окна — Сен-Жюст. На стене портрет Руссо. Входит Элеонора Дюпле, бледная девушка с тонкими губами.
Максимильян, я принесла тебе
Поужинать.
Не надо. Дай мне соды.
Элеонора дает ему стакан.
Проклятое перо. Скрипит, и брызжет,
И рвет бумагу. Десять тысяч раз
Просил я ставить соду на столе.
Я не прошу тебя о свежих розах…
Не надо пыль стирать с моих бумаг…
Стакан с водой — и всё.
Мой друг, ты болен.
Уйди!
Я не хочу надоедать,
Но я имею право на вниманье.
Уйди.
Я знаю всё. Я не слепая.
Я, как и ты, не сплю ночей и слышу
Твои шаги за тонкою стеной.
Ты изнурен работой.
Не мешай.
Хоть улыбнись. Хоть посмотри в глаза мне.
Иначе ты не человек.
Уйди.
Элеонора тихо удаляется. Робеспьер грызет ногти. Сен-Жюст подходит к нему.
Вот список. Это наконец смешно,
Что самый нужный шаг еще не сделан.
Бийо-Варенн, Тальен, Бадье, Фуше,
Барер, Колло д’Эрбуа…
И кто еще?
А, В, С, D, — вплоть до последней буквы
Весь алфавит ты должен перебрать.
Не в списках дело и не в именах.
Насквозь продажно ведомство финансов.
Тут сорван государственный кредит,
Там покровительство ажиотажу.
Кто во главе? Фельяны, бриссотинцы,
Аристократы или их лакеи —
Все эти Раммели и Маларме,
Прилипшие к Республике, как гроздья
Сосущих паразитов… А затем
Насквозь прогнили комитеты Блага,
Спасенья, Безопасности… Везде
Одно и то же! Наш конец, Сен-Жюст.
Где же искать решимости?
В терроре.
А в чем же основанье продолжать
Террор и завтра?
В логике вещей.
А логика действительно права?
Недавно ты не спрашивал, а делал.
Отложим этот трудный разговор
До новой встречи.
Я могу уйти?
Постой, Сен-Жюст! Мы оба слишком долго
Живем одним и говорим одно.
Мы так непоправимо, слепо сжались
В один глоток огромного дыханья —
То перьями скрипим, то произносим
Тирады, долженствующие стать
Бессмертными, — а между тем, Сен-Жюст,
Не знаю почему, но я хотел бы…
Не продолжай! Мне, право, безразлично,
Чего бы, как бы, сколько бы ты съел,
С какою дамой спал, чем заплатил бы,
Встал с головною болью или нет.
(Ходит большими шагами по комнате.)
Нет ничего, чего бы я не знал.
Я слышу все вопросы. Все ответы
Звенят, гудят во мне наперебой.
О, эта мука! Этот грозный возраст,
Когда и человек и тень его,
Растущая до потолка в потемках,
Должны смотреть в лицо самой судьбе,
Стремиться к истине и ненавидеть.
Все промедленья времени, все цепи
Причин и следствий, все уловки слабых!..
Вся тайна в смелости и быстроте.
Когда-то нас несло к Парижу море
Знамен и ружей, шапок и кокард.
Имеют право только эти ружья
На будущее.
Ты разбудишь дом.
Соседи. Стены. Комнаты. Шкафы.
Отхожие места. Аптеки. Тумбы.
Кафе. Заплеванные тротуары.
А где-то фронт. Война со всей Европой.
Берем Антверпен. Двинулись на Рейн.
Но грош цена знаменам триумфальным,
Пока в Париже воют проститутки.
Пока в Париже есть еще перины
Не вспоротые. Есть еще шкафы
Не взломанные. Есть мильон Бастилии,
Еще не взятых штурмом, Робеспьер.
Ребенок!
Значит, ты меня не знаешь.
А мог бы знать. Ты был таким же точно.
Проскрипционный список, Робеспьер!
Должны все те, кого назвал я раньше,
Предстать пред Трибуналом.
Дай мне время
Подумать.
Завтра будет поздно. Знай:
Кто сомневается на полдороге,
Тот осужден до всякого суда.
Вчера мне снилось, что в меня вошел
Конвент во всех его недомоганьях —
С решимостью, и завистью, и бурей
Вершин Горы, и кваканьем Болота.
Я был разорван ревом голосов
И дико заметался меж скамеек…
Нет! Это я в самом себе метался.
И только морды бешеных Горгон
Плевали мне в лицо. Тут я проснулся…
Конвент? Конвент — болото. Разве там
Ключи от революции?
Так, значит,
Я завтра выступаю с обвиненьем?
Против кого?
Всех названных тобой.
Ты подготовлен?
Речь моя вчерне
Набросана. К утру перепишу.
Что ж ты молчал?
Долгое молчание. Робеспьер подходит к окну.
Послушай, друг, как жалуется ветер
В железных дымоходах. Полночь бьет.
По улице идет хромой фонарщик.
Он, видно, пьян. Поет… Послушай песню.
Росло у короля
На шее вроде шара,
И все дела решало,
И пело тру-ля-ля.
Казнен Луи Капет.
Скатился шар с помоста.
Он стал пониже ростом.
И нечем есть обед.
А пудреный арбуз
На пике над Парижем
Был весь от крови рыжим.
И я его боюсь.
Ему осталось положить на песню
Еще печаль о голове Дантона,
А через месяц — радость о моей.
Да, да — об этой падали с глазами
Стеклянными и ртом, землей набитым…
Брр!
Лихорадка, трусость?
Нет. Усталость.
Болезнь, не излечимая ничем.
Быть может, смертью…
Смерти нет для нас.
Есть — и еще какая!
Там посмотрим!
Ты побледнел?
От счастья. Всё, что было,
Что есть и будет, — решено судьбой.
Судьба всегда прекрасна. Дай мне руку!
Она твоя.
Какой бы ярый вихорь
Ни закрутил нас, мы верны?
Верны.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯСтена и ребенок
Туманный перекресток. Дождь. Гребни мокрых крыш. Мигающий фонарь. Выступ дома в лепных завитках, среди которых голова Горгоны. Робеспьер проходит, сгорбленный, с тростью и папкой бумаг.
Как мысли гонятся, как мчатся дальше,
Как бешено друг друга сторожат.
Как сам я перебранкой их прижат,
Как изнемог от их змеиной фальши!..
Нет! Я не ошибался никогда!
Мой разум чист и ясен до предела.
Чего же ты, стена, недоглядела?
И почему не отвечаешь: «да»?
Молчишь, ничтожество? Ты, значит, с теми?
Вступила в заговор? Смотри в глаза!
Париж, сто раз голосовавший за
Грядущее, плюет на вашу темень.
Плюет на немоту твоих химер,
На их синклит, гримасничавший подло.
Пускай ответят! Я пример вам подал.
Хоть ты, чудовище!
Что, Робеспьер?
Отшатнувшись, он останавливается как вкопанный.
Кто ты?
Горгона.
Это шутка?
Нет.
Я каменная маска на фасаде.
Меня ты видел много дней подряд.
Не замечая.
Маска? Много дней?..
Облупленная временем и ветром
Гримаса грязной городской стены…
Вот именно.
Чего ты хочешь, маска?
Поговорим немного, Робеспьер!
О чем?
О чем? О сущности вещей.
Я вижу всех, мимо меня идущих…
Но некому мне опыт свой внушить.
А я клянусь, что видела такое,
Что столько скоплено в ненастных стоках
Злодейства, горя, низости и славы…
Моим рассказом будешь ты доволен.
Я слушаю.
(Про себя.)
Я начинаю бредить.
О друг мой! Правда, я имею право
Тебя назвать так нежно?.. Осмотрись:
На убыль, что ни день, река на убыль.
Скорее к делу, или я уйду!
А между тем ночная тьма кишит
Предательством и вероломством…
Знаю.
А знаешь ли ты слово, чтоб подвигнуть
Страстей гражданских пламя на дела?
А пользуешься ты еще влияньем?
А кроме слов и тщетного витийства,
Есть у тебя?..
Постой! Что за допрос?
Пред чьим судом, кому я отвечаю?
Своей возлюбленной.
И это ты,
Бессмысленная гипсовая морда?
Ты, сточная дыра?
Чем я плоха?
Ты отвратительна.
Найди получше!
Ты издеваешься?
Я отвечаю.
Могла бы остроумней.
Помоги!
Что делает сейчас Тальен?
Он спит.
Барер, Бийо-Варенн, Фуше, Вадье?..
Все патриоты доблестно храпят
В своих постелях…
Ты плохой оракул.
А может статься, гражданин Фуше
Сейчас торгуется с любым из прочих
О чьей-нибудь счастливой голове.
Чья это голова?
Не знаю, право.
Довольно. Ты моя болезнь.
Твой разум.
Мой сон.
Твоя бессонница.
Пусти!
Нет. Не пущу. Посмей перерасти
Мой безысходно лающий сарказм.
Но если ты на гибель обречен
И зришь во тьме Горгону с волосами
Змеиными — стена здесь ни при чем.
Твои глаза всё подсказали сами,
Что им хотелось, тьме глухонемой.
Проснись же! Вот единственное средство.
Блесни хоть бешенством!
Робеспьер ударяет тростью по стене. Кусок штукатурки отваливается.
Вот и конец твой!
(Берет с земли кусок штукатурки. Он крошится у него в руках.)
Не краше будет, кажется, и мой.
Тут Робеспьер замечает за выступом стены в темной нише фигуру спящей девочки. Фригийский колпак надвинут на глаза. Мы можем только догадываться, что она нам уже знакома, и сейчас в этом убедимся.
Оказывается, стена чревата
Еще одним смиренным существом,
Ребенок… Нищенка иль проститутка?
Порок иль добродетель здесь ютится
Без крова и ночлега?
Дождь еще
Не кончился?
Всё льет и льет, гражданка.
Кто ты такая?
Стелла.
Это имя?
По сцене — Стелла.
Ах, комедиантка!
Я думал хуже…
Это тоже плохо!
Ты недовольна ремеслом своим?
Нет ничего хорошего на свете.
Горбун, хозяин нашего фургона.
Сегодня арестован. Завтра утром
Я выйду, может быть, на тротуар.
Мне нечего хранить. Пойду, как все
В Пале-Рояле крашеные шлюхи…
Мила я, как пастушка Феокрита.
Сам посмотри: стройна и белокура…
Ты за меня ведь дал бы сотню ливров?
Но ты должна понять: Верховный Разум
В неизмеримой, благости дает
Такое нежное лицо и душу
Не для того…
Ты проповедь читаешь?
Оставь, пожалуйста! А для чего же
Дается нежное лицо такое?
Я, может быть, еще не знаю жизни,
Но главный фокус поняла давно:
Я не умру и голодать не буду.
(Поет.)
Пока добытая трудом
Республика шаталась,
Сюзон пошла в публичный дом
И там навек осталась.
А где служила ты, в каком театре?
У нас театра нет. Мы разъезжали
С фургоном по Парижу. Назывались
Мы очень грозно: «Балаган Горгоны».
Но ты не бойся! Это ведь уловка.
Чтобы привлечь вниманье парижан.
А в аллегориях страстей и прочем,
Поверь мне, публика не разбиралась.
Горгона? Странно! Сходятся все нити
Вокруг ее косматой головы…
За что же твой хозяин арестован?
Не знаю, собственно. Сам посуди!
Едва мы кончили в одном кафе
На улице Павлинов представленье,
Вдруг поднялся какой-то патриот,
Схватил за ворот Горбуна, рычит,
Что наше представленье намекает
На что-то там такое… И увел
Беднягу в Трибунал. Так было дело.
Что ж, гражданин! Я ведь не дочь ему
И, к счастью, не любовница. И, к счастью,
Смешна мне жалость и печаль чужда.
Жила — как фея, буду жить — как… Ладно!
А что в Париже правит Робеспьер,
Что он еще страшнее, чем Горгона,—
По чести, мне на это наплевать.
Но почему ты всё дрожишь, бедняга?
Меня знобит.
Ты болен?
Я устал.
Где ты живешь?
Нигде. В людских умах.
В благословенье их непониманья…
Или, быть может, в дождевом тумане
Вокруг тебя… Но только не в домах.
Или в тебе самой, в худом подростке…
Быть может, в слабом отблеске огня,
Затепленного нам на перекрестке…
Другого дома нету у меня…
А не скрываешься ты?
От кого?
От Робеспьера.
Все-таки стена!
Я от себя скрываюсь, — это хуже…
А часом не сошел ли ты с ума?
Нет, этого могу я не бояться.
Но почему мне кажется, что я
Тебя видала где-то?
Сомневаюсь.
Стоит худой напудренный кузнечик,
С большим ножом… И около него
Корзина, полная людских голов…
С таким лицом, с такой спиной сутулой
И, кажется, в очках. Наверно, это
Была картинка. Только где?
В журнале
Английском?
Знаю. Просто на пакете,
В который завернули мне селедку.
Так я, по-твоему, похож на эту
Кровавую фигурку?
Да, немного.
В особенности сбоку. Только нос
Там был с горбинкой, как у попугая…
Дождь кончился. Пора мне отправляться.
Скажи, где секция Пуассоньер —
Военный комитет?
Какая даль!
Ты ночью не найдешь туда дороги.
Пойдем со мной. Я помогу тебе.
Признаться, я не очень бы хотела
С тобою связываться… Ты ведь нищий,
К тому же некрасив, хотя и щеголь.
Возьми другую спутницу себе.
А я дорогу как-нибудь найду.
Без провожатого. Спокойной ночи!
(Удаляется.)
Медленно ползет рассвет.
Другую спутницу? Тут есть одна…
Сама навязывалась… Эй, старуха,
Горгона, гипсовая маска славы!
Идем! Я все-таки с тобой. Пора.
ГЛАВА ПЯТАЯКонвент
Девятое термидора. Все скамьи для публики полны. Гул голосов. На трибуне Тальен.
Сорвать завесы! Робеспьер хотел
Разъединить нас и поочередно
Послать на гильотину… Он тогда
Один бы возвышался средь развалин
Народоправства — Робеспьер-диктатор!
Конвент отныне должен непрерывно,
Не выходя из зала, заседать,
Покуда меч закона не упрочит
Существованье революции,
Покуда мы не издадим приказ,
Свергающий тирана.
Дайте слово!
Ты слова не получишь.
Почему?
Ты в списке у меня стоишь восьмым.
На редкость скромен этот гражданин.
Он часто нам говаривал: кто против
Меня, тот, значит, злейший враг Свободы.
Конечно, эта логика бесспорна.
Конечно, человек, отождествлявший
Себя с Республикой, имеет право
На многое. Кому здесь возражать?
Но я напомню вам — на всякий случай —
Про богоматерь этого шута.
Есть предсказательница Катерина
Тео, весьма таинственная дрянь.
Есть у нее шпионы и пророки.
Мне кажется, тут вьется нить забавной
И пакостной интриги. Полюбуйтесь,
Как истинно разборчив Неподкупный
По части женской прелести! Гражданке
Не более шестидесяти лет.
Я не ищу прямого обвиненья,
Я только намекаю.
Сорвалось!
Заквакало Болото! Это худо.
Они смеются. Некому рычать.
Изволь теперь разогревать сначала!
Ты прав.
(Вслух.)
Мы уклонились от предмета.
Я вас верну к исходной точке. Слова!
(Бросается к трибуне.)
Следом за ним — Тальен.
К исходной точке, Робеспьер? А с этим
(выхватывает кинжал)
Ты незнаком? Вот для тебя исход!
Я требую ареста Робеспьера.
Поддерживаем! Голосуйте!
Гул, в котором пропадают отдельные восклицания.
Лишь бы
Не упустить минуты! Мы танцуем
На проволоке. Лишь бы он молчал!
Робеспьер цепляется за трибуну. Несколько рук стараются оттащить его силой, хватая за фалды фрака.
Чудовища! Я говорю не с вами.
Я обращаюсь к трезвым… Я хочу
Пробиться через этот рев безмозглый…
Есть же в Конвенте человечьи уши…
Хоть на трибунах…
Постепенно воцаряется молчанье. Каждая из последующих фраз покрывается звоном.
Дайте досказать.
Меня здесь затравили… Если даже
Я был бы волком бешеным, и то
Так убивать нельзя… Собачья свора
И та разумней… Председатель гончих,
Не оборви звонка… Итак, я должен…
Я слова не давал тебе.
Долой!
Я буду говорить…
Долой с трибуны!
Вот вам моя рука!
На гильотину!
Я не уйду на бойню слепо… Я…
А!.. Кровь Дантона душит Робеспьера!
Так это за Дантона! О глупцы!
Что ж вы тогда его не защищали?
(Опускается на одну из скамеек.)
Прочь! Это место Кондорсе! Долой!
Робеспьер направляется к другим скамейкам.
А тут сидел Верньо… А тут Дантон…
Игра за нами!
Но свалить такого
Не так-то просто! Началась охота.
Теперь держись!
ГЛАВА ШЕСТАЯТюрьма
В одной из камер тюрьмы Лафорс. Несколько спящих фигур. Горбун у решетки. Далекий набат.
Одиннадцать, двенадцать… Что за дьявол!
Тринадцать… А? Четырнадцать,
пятнадцать,
Шестнадцать… Это не Сен-Жак звонит,
Или с ума сошли часовщики? И время
Пошло назад? Не может быть! Набат?
Там неспокойно. Там опять тревога,
Париж в огне.
Один из спящих просыпается.
Кто разбудил меня?
Мне снились праздники Фонтенебло
И дивный каламбур. Какой — не помню,
Всё вертится на языке…
Еще просыпаются.
А завтра
В объятьях гильотины вы навеки
Уснете, черт возьми!
По-стариковски.
По-стариковски вы. А я надеюсь
Девицу эту оплодотворить.
Пускай хоть доски понесут ублюдка
Последнего из рода Буасси.
Прислушайтесь. Звонят…
Звонят?
Звонят.
Набат, Горбун?
Нас это не коснется.
Фальшивая тревога, господа!
Ночь под республиканским одеялом
Отрыгивает братство и чеснок,
Как старая привратница у входа
В небытие.
Комендант тюрьмы — с морщинистым лицом старого ловеласа, напудренный подагрик — стучит у двери одной из камер.
Кто там стучит так рано?
Как вам спалось, сударыня?
Отстаньте!
Комендант семенит ногами около двери, подглядывает в скважину. Уши его багровеют. Он хлопает себя по ляжкам.
Вот это женщина! Вот это сорт!
Вот это — вечное при всех режимах…
Такую даму посадить в Лафорс!
Тут надо быть кастратом, черт возьми!
Сударыня…
Просовывается неубранная, в папильотках, голова Терезы.
В чем дело?
Дайте ухо.
В Конвенте было бурно, очень бурно.
Вы можете надеяться…
На что?
Я ничего еще не знаю толком.
Но, черт возьми, был слух, что триумвиры
Уже низложены…
Не может…
Т-с-с…
Пошлите в Тюильри… Кого хотите!
Скорей. Немедленно. Сюда Тальена!
Я заплачу вам, много заплачу,
Я вас осыплю золотом.
Вы ангел!
Не поминайте лихом старика.
(Целует ей руку.)
Я отличал вас между заключенных,
Я попустительствовал в послабленьях
Тюремного режима, рисковал
Моею старой головой…
Постойте!
Еще два слова. Я уже неделю
Не ела сладкого. Я вас прошу:
Пошлите за пирожными. Скорей!
Побольше. Целую корзину…
Между тем первая камера продолжает прислушиваться.
Тише!
Здесь во дворе, за южным бастионом,
Как будто выстрел…
Он у вас в ушах,
Любезный Буасси.
Нет, вы оглохли,
Я слышу явственно.
Сюда идут.
Во имя бога, приготовьтесь к смерти.
К свободе, сударь!
Почему же медлят?
А Тереза, уже успев причесаться перед осколком разбитого зеркала, швыряет его на пол.
В последний раз ты служишь мне сегодня,
Проклятое, запомню я тебя!
Запомню я соломенный матрац.
И табурет, и сырость по карнизам —
До самой смерти. Кончено. Прощайте!
Кареты, платья, свечи, жирандоли,
Картины Фрагонара, зеркала,
Фарфор, батист и бронза, купидоны
У полога постели, запах пудры…
Бокалы… Ах, я слышу этот звон —
Звон хрусталя, звон денег, звон гитары…
Всё это будет… Будет… Всё вернется.
В коридорах слышны тревожные голоса. Тереза приоткрывает дверь. Пробегает Комендант, придерживая рукой шпагу.
Что там случилось, сударь?
Подождите!
Не приставайте!
Что такое? Стойте!
Он убежал. Старик сошел с ума
Комендант пробегает в обратном направлении.
Ну что же там?
Ах, если бы вы знали!
Сидите смирно у себя. Не бойтесь.
Но вы послали?
Нет… Да, да, послал.
Но будьте милосердны и ко мне.
Не спрашивайте! Я же разрываюсь
На части… Я же тут сижу,
Не зная ситуации…
К нему подходит Жандарм.
В чем дело?
Жандарм шепчет ему на ухо. Старик хватается за голову.
Ах, этого еще недоставало!
Прямой приказ Конвента — не принять!
Что б ни случилось — не принять, и баста.
Он вне закона должен оставаться.
Чем я рискую? Честью? Головой?
Тюрьмой? Парижем? Только им? О боже!
Между тем в первую камеру жандармы уже ввели Робеспьера.
Еще один невольный постоялец
В гостинице для едущих в ничто!
Как ваше званье? Чем вы насолили
Республике единой, нераздельной?
В чем преступленье ваше, государь мой?
Что делается в свете? (Разумею
Под этим словом — ваш, новейший смысл.)
Что делает Париж? Кто с кем подрался
Сегодня утром? Наконец — последний
Вопрос: как поживает Робеспьер?..
Что думает он о голодных крысах,
Грызущих наши пятки по ночам?
О судьбах века, о главе Капета,
О Франции? Да сгинет святотатец,
Убийца короля и вождь Содома!
Как спится Робеспьеру? Вот вопрос,
Который задаем мы всем входящим
В гостиницу под вывеской Лафорс.
Вопрос ваш в данном случае бессмыслен.
Всмотритесь, граждане!
Как — Робеспьер?
А сон-то развернулся не на шутку.
Не знаю, просыпаться или нет.
Посмотрим, чем он кончится…
Однако
Отбросим все условности и такт!
Позвольте вас спросить (не знаю, право,
Какую выбрать форму для вопроса),
Что с революцией? Опять рожает?
Я на прямой вопрос отвечу прямо.
Она сейчас кончается, глупец.
А ты еще, я вижу, скалишь зубы.
Ты не угомонился?
Нет еще!
Позволь тебе преподнести в знак мира
Напиток, принятый во всех темницах.
Вот в этой кружке есть глоток воды.
Благодарю.
(Жадно пьет.)
Вы не хотите мира?
А между тем судьба у нас обща.
Нет, мы на разных полюсах. Твой голос
Относит ветром в сторону. Мне трудно
Перекричать пространство — даже стоя
С тобою рядом, — чтобы ты услышал.
Дверь в камеру открывается. Входит Комендант.
Позвольте, сударь… То есть гражданин…
Конвент мне декретирует… Я, право,
Здесь ни при чем… Примите во вниманье,
Что я служу Республике… Итак,
Извольте, гражданин, без промедленья
Оставить стены крепости Лафорс.
Но я ведь узник.
Но не у меня.
Мне очень жаль… Нет, я хотел сказать,
Я лично ваш старинный почитатель…
Но вас держать в моей тюрьме не стану.
К тому же декретирует Конвент, —
Я уж сказал.
Куда же мне деваться?
Париж велик.
Так вот оно в чем дело?
Меня хотят поставить вне закона.
Откуда ваш приказ?
Который? Первый?
А сколько всех?
Три в продолженье часа.
Да, ваше положенье…
Я рискну
Его назвать дурацким.
(Внезапно оборачивается к невольным слушателям разговора.)
Кто смеется?
Я спрашиваю, кто посмел смеяться?
Марш по местам!
Ему под руку попадается Горбун.
А ты, комедиант,
Куда суешься?
Гражданин…
Неправда!
Не гражданин я. Никогда им не был.
Не якобинец я, не санкюлот,
Не атеист, не ваша сволочь. Хватит!
Игра доиграна…
(Наступает на Робеспьера.)
Да, да, я смею
Держать пари, что…
В коридорах тюрьмы движение, голоса. Двери в камеру распахиваются. У порога санкюлоты, национальные гвардейцы, женщины.
Именем Коммуны:
Свобода, Братство, Равенство — иль смерть!
Где Неподкупный?
Вот он, вот он…
Здравствуй,
Избранник Славы! Там игра в разгаре.
Играющие ставят всё на карту.
Ты слышишь звук охрипшего припева?
Ты слышишь, Неподкупный? Это — мы.
Крушенье Революции есть гибель
Вселенной. И его не может быть.
По секциям уже идут собранья.
Твои друзья — Сен-Жюст, Кутон, Леба,
Пайан, Дюма и младший Робеспьер —
Все на свободе, ждут тебя. Ты наш.
Решай! Предрешено твое решенье.
Неволей Или волей — всё равно
Ты будешь с нами. Потому что пуля
Должна лететь, пока она летит.
ГЛАВА СЕДЬМАЯКоммуна
Вот я и вырвался… Какая ночь!
Стреляют. Бьют во все колокола.
Кричат с трибун и саблями секут
Пространство. Но постой, Бюрлеск!
Приди в себя! На гребень этой крыши
Похожа тень от твоего горба.
И надо зорче вглядываться в ночь,
Чтобы понять, где начинаюсь я
И где кончается ночной Париж.
Какая путаница! Но постой,
Не унывай, философ… Отдохни…
Ведь пьеса не доиграна. И сцена
Раскачанная ходит ходуном.
Я в кулаке ее держу… Хвастун!
Ты в этом так уверен? Ты ведь зритель!
Ты к пьесе не имеешь отношенья.
Ты бедный фигурант, случайный гость,
Свидетель. И при этом прозевавший
Важнейшие события… Эге!
Меня подозревают в хвастовстве?
Я всё видал. И понял всё. Да, всё!
Я, может быть, сидел с ним рядом, близко,
Плечом к плечу, и слышал, как летит
В его ушах ночная тишина…
Я, может быть, суфлировал ему
В Конвенте. Что в Конвенте! Там, в тюрьме!
Я, может быть, его сторонник главный.
Не веришь? Да, не верю. Разберемся!
История — и ты. Конвент — и ты.
Смешные сочетанья… Что за черт!
Я сбился. Окончательно. Я гибну.
Почтенный дом! Прошу тебя не падать.
Ты видел сам, что я с гражданкой Ночью
Прогуливаюсь. Вот мои бумаги.
Я — мелкий, мелкий… Понимаешь, мелкий!
Пожалуйста, не падай на меня!
Дай мне пройти. Такое время, дом…
Должны мы помогать друг другу… Ай!
Меня схватили за плечи. Ведут
На гильотину. Граждане, спасите!
Я — мелкий, мелкий. Я не тот, за кем
Вы гонитесь… Я должен вам сознаться,
Что, может быть, совсем не существую…
(Скрывается.)
Темнота. Выстрел. Набат. Из-за кулисы выходит Автор.
Историки вправе гордиться бесполым
Законным и хладным забвеньем легенд.
Но я человек. Я отчаянья полон.
Итак — в Тюильри заседает Конвент.
Но дальше от их передряги торговой!
Идем в средоточие уличной тьмы.
Присмотримся к лицам. Послушаем говор.
Статисты. Толпа. Человечество. Мы.
Жаргон красноглазых, небритых, отважных.
Тут сразу почувствуешь, только свяжись:
Пора начинать. Остальное — не важно.
За порох, за песню, за равенство — жизнь.
У секций нет связи со штабом восстанья,
У секций бессонница. Главное — тут,
В той группе, которая бронзою станет,
Чьи клятвы как тучи над веком растут.
Язык их растрепан, но всё еще крепок.
Эпоха кончается, как началась.
Узнаешь ее по чеканке свирепых,
Затравленных жестов, по впадинам глаз.
И вот они гибнут. Но тут же, сейчас же,
Добыты из пепла природы навек —
В загадочных ссадинах, в дыме и саже,—
Сен-Жюст. Робеспьер… Человек. Человек…
Светает. Вот подлая пушка, бабахнув,
Разбила кольцо инсургентов. Отбой.
Распахнута настежь История. Пахнут
Часы эти славой, бессудьем, судьбой.
Я занавес дал. Я не вправе помочь им.
А ночь между тем продолжает лететь.
Историки знают конец этой ночи.
А мне комментарии некуда деть.
Отель де Виль. Последние из восставших.
Я говорю: пиши.
(Диктует.)
Мужайтесь, патриоты секции Пик. Свобода торжествует. Те, чья твердость сделала их страшными для изменников, уже на свободе…
Припомни: революция — Сатурн.
Она съедает собственных детей.
Не нами началась. Но мы кончаем
Ее кровавый пир.
А я скажу,
Что мы, пожалуй, — худшее из блюд:
При жизни съедены наполовину,
Оставим ей расшатанные кости.
Насчет себя ты прав.
Насчет всех нас.
О, мы оставим жизни в назиданье
Гул ветра в наших мертвых головах…
И что еще?
Клевету мемуаров,
Музей карикатур… Всё несъедобно,
Всё вместе с нами выметут… Потом
Придут историки. И кости славы
Начнут глодать… На их голодный ужин
Мы, если есть бессмертье, поглядим
С веселым любопытством…
Место сбора
Коммуна. Там отважный Анрио…
Отважный Анрио, к несчастью, пьян.
Конь выбыл из игры еще в дебюте.
Ночь на исходе. Если не сейчас,
Не в этот миг, то больше никогда
Не повторится.
Можешь быть спокоен:
Не повторится больше никогда.
Будь же внимателен к минуте этой.
Она твоя последняя…
В дальних комнатах звон стекла. Врывается Леба.
Мерда
С жандармами вломился в зал Коммуны.
Они идут сюда.
Конец?
Конец.
Подписывай воззванье, Робеспьер.
Не поздно ли?
Ну что же дальше? «Ро…»
Я знаю… Погоди, «…беспьер» и дата…
Пусть это кто-нибудь другой допишет!
Максимильян…
Двери тихо распахиваются. У порога Мерда и другие жандармы.
Мы сцапаем их всех.
Они и сами не заметят. Тсс!
(Крадется к Робеспьеру.)
Я подписи под этим не даю.
Не стоит, гражданин Пайан, в час смерти
Прикидываться пьяным, если трезв.
Сдавайся, сволочь!
Именем народа!
Э, стану я возиться!..
(Стреляет.)
Робеспьер падает.
ГЛАВА ВОСЬМАЯСтелла
По разбитой ночной дороге под проливным дождем ползет фургон. На облучке Горбун. Внутри Стелла и звери.
Дождь хлещет по брезенту,
Смывает размалевку
Дощатого фургона,
И лошади продрогли,
Куда-то тащат нас —
К бельгийской ли границе,
В Савойю или к Альпам,
На север иль на юг..
Эй, мэтр Алкивиад!
Что, Стелла?
Я сменю вас…
Нельзя, мой ангел! Темень
Такая, что хоть плачь.
Всё спуталось внезапно
По сторонам пути.
Куда ни глянешь — ветер
Всё на сторону сносит
И шляпу рвет мою.
Едва сижу на козлах.
Стелла дремлет.
В харчевнях кормят скудно.
На ярмарках голо.
Хотя б охапку сена
Усталым лошадям,
Хотя б глоток вина
Горячего в стакане.
Фургон внезапно останавливается.
Что стали? Трогай! Эй!
Вот, право, незадача…
Горбун слезает с козел. Поперек дороги мертвое тело. Он стаскивает труп в канаву.
Спи, гражданин вселенной!
Прощай, кем бы ты ни был —
Парижским патриотом
Иль сволочью английской…
Дожди тебя обмоют,
Пески тебя засыплют
И ветры отпоют.
Спи, гражданин вселенной,
В канаве придорожной!
Хоть я не мародер
И не имею права
На бесполезный обыск…
(Шарит в карманах трупа.)
Но Библия твоя,
Кольцо твое и шпага
Мне очень пригодятся.
А пачку ассигнаций
Оставь себе на случай
До Страшного суда…
Они гроша не стоят.
Но воскресенье мертвых
В безбожный век Вольтера
Пошло еще дешевле.
Горбун опять взбирается на козлы. Фургон трогается. Пейзаж дичает и мрачнеет. Дождь усиливается. За этой холодной и сырой равниной с простертыми руками вязов и ветел, за жалкими изгородями и канавами мерещится тяжелая спячка Европейского материка. Быстро проносятся лохмотья пейзажа. Мелькают горы, реки, мосты, соборы, развалины, пастбища, мельницы, харчевни. Темп идет убыстряясь, но фургон колесит по тем же дорогам, заворачивая на прежние места.
(Поет)
В начале перегона
Еще не повелось
Ни машкеры Горгоны,
Ни ржавых змей-волос.
Но страшная старуха
Линяет под дождем.
Насчет Горгоны глухо.
И мы чудес не ждем.
Не ждем событий грозных,
По свету колеся.
И прозеленью бронзы
Покрыта сказка вся.
Кто ищет здесь морали,
Пусть обратится вспять.
А впрочем — не пора ли
И моралистам спать.
Картина туманится и колеблется в своих очертаниях. Вот уже ничего нет, кроме изголовья девочки. Ей страшно неудобно. Тут Стелла внезапно просыпается.
Что это было? Это же не сон!
Он только что стоял со мной, тот самый,
На той же улице под фонарем,
У той стены, тот бледный человек.
В очках… Он стал еще бледней.
Но почему его я не забыла?
И почему сейчас, чрез много дней,
Он мне приснился? Где же это было?
Вот он проходит в дождевом тумане —
Во всех умах, во всех больших томах.
Вот горбится он от непониманья.
Вот жизнь его кончается впотьмах.
Нет, это я запомнила неверно.
Он ничего не говорит. Он болен.
Его знобит, как и меня. Он бредит.
Он просит пить кого-то…
Раненого Робеспьера осторожно кладут на стол. Перевязка кончена. Под голову ему подставляют деревянный ящик с кусками солдатского пайкового хлеба. Хирург, делавший перевязку, небритый плотный сангвиник, с толстым носом, с платком вокруг головы, с засученными рукавами, жует лимон, сплевывает на пол. Жандарм с факелом. Еще несколько черных растрепанных фигур.
Как он худ!
Какие плечи узкие! И ляжки
Как у цыпленка! Плохо дело, брат!
Эй, Неподкупный, слышишь? Плохо дело!
Жандарм трясет Робеспьера за плечо. Робеспьер внезапно приподнимается, обводит всех мутным взглядом и сейчас же падает навзничь.
Нет, не проснулся…
Конским бы навозом
Его соборовать.
Робеспьер стонет.
Что, жутко?
Пить…
Эге! Да он живуч! Такой тщедушный,
А всё цепляется…
(Дает ему лимон.)
На, пососи!
Который час?
Светает. Значит, пять.
Немного больше. Вот и дождались.
Советую не спать до гильотины
И подкрепиться…
Внизу слышен грохот подъехавшей фуры. Комната сразу наполняется стуком прикладов и сапог и утренним холодом. Входит Комиссар Трибунала.
Именем Конвента!
Максимильян де Робеспьер, пора!