Сразу вырастет. И театр
На одно мгновенье замрет.
Но, в хлопках отбивая руки,
Разразится блаженный вой,
В горькой радости, в сладкой муке
Дружный вызов Ба-жа-но-вой!
Моя строгая недотрога,
Будешь ты скромна даже здесь.
Еще так далека дорога!
Столько будет новых чудес!
Тут не спешка, одна лишь гонка
Вслед за жизнью и ей в обгон,
В лад ударам сердца, как гонга,
Мчится дальше дальний вагон.
День придет. Мы в Горький приедем,
В Арзамас, Сергач, Городец.
Всем, что знаем, — не тем, так этим, —
Взбудоражим двадцать сердец.
Это будут славные парни,
Благонравны, как на подбор,
И талантливо благодарны,
Что нужде глядели в упор.
Суждено в театре веселом
Им узнать и славу и труд,
Их маршрут по колхозным селам
Будет ярок, долог и крут.
Да и в жизни скажется нашей
Ранней молодости возврат,—
Долгосрочный постриг монаший
И гражданственность без наград.
Но решенье времени строго,
В нем иной извилистый ход.
Еще так далека дорога,
Так неясен будущий год!
День придет. И в Грузии знойной
Встретит нас вдохновенный друг
И включит обоих спокойно
В свой домашний избранный круг.
Молодой огонь Тициана,
Его древнее колдовство
Вечной памятью осиянно —
Да святится имя его!
В первый день в компании узкой
Тициан тебя наречет
Белокурою музой русской —
О, не в счет, а только в почет,
В хриплом голосе балагура
Ясен домысел доброты:
«Муза русская белокура!» —
Но зачем потупилась ты?
Ведь сейчас же, сама изведав
Стиль застолья, взамен меня
Вознесешь грузинских поэтов,
О стакан стаканом звеня.
…Но внезапно — всегда внезапно —
Налетает в окна гроза.
Будем бодрствовать неослабно,
Поглядим ей прямо в глаза.
Рухнет молния-телеграмма
Сверху вниз зигзагом косым
И в сознанье вонзится прямо;
У тебя нет матери, сын.
Еще так далека дорога,
Так мудра и могуча жизнь.
Моя радость, моя тревога,
Будь со мной, не робей, держись!
Будет строк этих продолженье
Бегло, коротко и общо:
Как мое под уклон скольженье
Незаметно тебе еще…
Как с мороза, назло невзгодам,
Ковыляя ночью домой,
Назову я Пушкинским годом
Незабытый — тридцать седьмой…
………………………………
Может статься, я не сумею
Вспомнить счет безымянных дорог,
Ради жизни и рядом с нею
Не закончу мартиролог.
Нет ни в чем у жизни возврата,
Передышки нет ни одной.
Ты отца и младшего брата
Похоронишь перед войной.
Только чем же мы виноваты,
Что на празднике роковом,
Провожая тридцать девятый,
Встретим полночь в сороковом?
Так сотрется горькая память,
А того, что ушедших нет,
Ни забыть, ни переупрямить
Столько лет, столько зим и лет.
Так когда-то грешный Некрасов
Материнскую смерть постиг,
Своей доли не приукрасив,
Переплавил рыданье в стих.
И побрел от тризны до тризны,
Еле слышно к людям стучаст,
Сам себе шептал укоризны
Вековечный РЫЦАРЬ НА ЧАС.
В июне сорок первого Москва
Глазам своим не верила вначале.
Лишь на бульварах пыльная листва
Прошелестела завтрашней печалью.
И время замедляло свой полет.
Но в страшный день — в пылающем полудне
Жестокий зной сам превратился в лед —
Стал город сумрачней и многолюдней.
Мерещилось предчувствие разлук
На лицах женщин, на цветущих розах.
Мерещился иной — железный — звук
В растущих облаках, в гнетущих грозах.
Шел первый месяц. Таяли фронты.
Прощались мы с друзьями на вокзалах.
Но и тогда еще не знала ты
Утрат грядущих. Да и я не знал их.
Но сразу ты сняла с дверей засов
И сделала гостиницей жилище,
Друзьям служила верно и без слов
И не стыдилась оскудевшей пищи.
Дежурила на крыше ночью той,
Когда стоял Вахтанговский театр,
Как у собора каменный святой,
Как на арене цирка гладиатор.
А завтра телефон забил в набат!
И, страшной правды не расслышав толком,
Мы побежали оба на Арбат
По сонным переулкам, по осколкам
Разбитого стекла…
Так вот она —
Глядит в глаза нам, хриплая, лихая,
Бездушная воздушная война,
Убившая Театр…
И, полыхая,
Остановилось на короткий миг,
Не дышит время, ничего не слышит,
Лишь ожиданьем душу истомив,
Еще не скоро письма нам напишет.
Однажды в зимний день иль ввечеру
Актеры-горьковчане к нам явились
И приняли как брата и сестру
На пятитонку, на попутный виллис.
Нам многое увидеть довелось —
Горчащие в снегу печные трубы,
Босые, в мерзлом инее волос,
Солдатские глухонемые трупы…
Ты видела дела фашистских рук,
Уничтоженье по штабному плану —
В следах разгула бедный Бежин луг,
В следах ожогов Ясную Поляну…
Узнала летчиков, их бивуак,
Короткий сон, короткий сбор на гибель,
Безжалостную точность в их словах
И точный счет — кто налицо, кто выбыл…
И там и тут искала правды ты,
На всех распутьях, в судьбах и бессудьях,
Непобедимость русской правоты
Играла в симоновских «Русских людях»,
…Узнав про гибель сына моего,
Тебе я отдал смятый треугольник.
………………………………………
Ты встретишь в беспредельности его,
Разговоришь молчанье безглагольных
И озаришь хоть на мгновенье тьму.
И если тьма прислушается немо,
И если можешь — страшную поэму
Вслух прочитаешь сыну моему.
Не думай, Зоя, что я стал отныне
Как факельщик на кляче вороной,
О, нет! Пускай слезливое унынье
Обходит нас обоих стороной.
Мне время диктовало, как бывало,
Железными клещами сердце сжать,
Сквозь тьму, в дыму зловещего обвала
На твой огонь равнение держать.
А если где-то людям станет жутко
В пробелах, в недомолвках, между строк,—
Что ж, правда жизни — не пустая шутка.
ГЛАГОЛ ВРЕМЕН не жалостлив. Он строг.
Пронеслись военные годы.
Несся дальше дальний вагон.
Не знавал отпусков и льготы
Твой открытый, легкий огонь.
Ты — учительница простая
Театрального мастерства,
В свою новую роль врастая,
Оказалась и в ней права:
Не скольженье в учтивом танце,
Не муштра на гладком плацу —
Не блюсти никаких дистанций,
С каждым младшим лицом к лицу!
Боже мой, как ты это знала,
Как ломала руки свои,
Как звала из темного зала:
«Чем попало себя взорви!»
Не сдавалась и добивалась,
Чтобы где-то в конце концов
Устранилась робкая вялость,
Сохранилась дерзость юнцов.
А в конце концов — сколько траты
Нервной силы, как труд велик…
Но пределом твоей отрады
Был ТРАГЕДИИ грозный лик.
Ничего нет острей и строже,
Чем на меди тонкой чекан.
Ничего трудней и дороже,
Чем служенье ученикам.
Нет отчаянней, нет опасней,
Нет светлее света того!
Говорят, что искусство — басня,
Балаган или баловство,
Балагурство или рулетка:
«Ставь медяк, а червонец грабь!»
Нет, искусство — тесная клетка,
В ней пожизненно стонет раб.
Гимназисткою, иль пьянисткой,
Иль артисткой — но ты росла,
Всё равно, высоко иль низко.
Твоим обликам нет числа!
И опять являлись пристрастья,
Мимо стольких скользя невзгод,
Ты молила их: «Разукрасьте
Иль разрушьте мой новый год!»
Самодержица и владыка
Прямо в руки шедших даров,
Ты сначала робко и дико
Украшала домашний кров,
В подмосковной нашей природе
Молодевшая, а скорей
Чародейка лесная вроде
Древних северных кустарей.
В грудь земли кривой можжевельник
Врос корнями не для того,
Чтобы трубку сосал бездельник,
А для замысла твоего.
Для тебя лесные деревья
Изгибались, кверху ветвясь.
Так заметила вся деревня
Меж тобой и деревом связь.
Так рождалась новая Зоя,
Неожиданно, как всегда,
В изнуренье летнего зноя,
В счастье редкостного труда,
Шла по дебрям и перелескам,
Лишь бы чей-то глаз подстеречь,
С первобытным дикарским блеском
Немоту превращала в речь.
Босиком, в истрепанном платье —
В прелых листьях, в ненастной мгле
Ты отыскивала распятье
Или ведьму на помеле.
Стерегла в наростах березы,
В горбылях древесных грибов
Две гляделки, скупые слезы