Маше показалось в эту минуту, что лицо старика приняло какое-то странное выражение, какого она прежде не подмечала: выражение грусти и решительности в то же время.
— Тебе нужно успокоиться, отец, — сказала она, помолчав: — ты все эти дни был сам не свой и нынче спал мало, усни хорошенько; теперь беда миновала.
— Миновала, да! — повторил он в раздумье, покачивая головой, потом прибавил: — Ты и сама устала крепко, бедняжечка. Немало надрывалась от горя; ступай, моя родная, к себе, ступай. Только дай проститься с тобой, Машенька, да перекрестить тебя.
Он прижал ее голову к груди своей; потом поцеловал ее в лоб, в глаза; целовал ее руки, волосы, шею, целовал и крестил, крестил и целовал.
Хотя Маша привыкла к ласкам отца, но на этот раз он был, казалось ей, нежнее, чем когда-либо. Как-то крепче и дольше целовал он ее и с такою бесконечною любовью смотрел ей в глаза.
Ночью, когда Маша, утомленная, обессилевшая от горя и слез, заснула наконец, старик на цыпочках подкрался к ее постели и снова долго глядел на нее и крестил над ней воздух.
На другое утро Подгонялов с верным человеком прислал будущему тестю деньги. Маша спала еще, но Василий Степанович, как можно было судить по лицу его, и эту ночь не ложился. Посланный, нечто вроде приказчика, с волосами в кружок и в длиннополом нанковом сюртуке, ожидал, казалось, сильных изъявлений радости со стороны казначея и даже, может быть, награды за доставление пакета; но был несказанно озадачен, когда Василий Степанович, возвращая ему конверт нераспечатанным, сказал:
— Доложи, что не надо, мол.
— Как-сe — начал было посланный.
— Так просто, не надо, мол; доложи.
— Больше ничего приказывать не изволите-сe
— Ничего, ступай с богом.
Посол несколько секунд постоял в раздумье и, видя, что казначей скрылся, решился тоже уйти.
В десять часов должен был явиться господин Тупицын для освидетельствования суммы. Чиновники все уже давно собрались и разделились, в ожидании начальника, на группы. Пожилые толковали между собой вполголоса о том, окажутся ли утраченные деньги налицо, причем значительно поднимали брови и потчевали друг друга табаком. (Весть, что Подгонялов женится на Маше, уже была известна, и потому никто почти не сомневался, что деньги будут внесены.) Чиновники помоложе острили, передавая друг другу городские сплетни. Один юноша курил папироску, присевши на корточки и пуская дым в печку, между тем как двое его товарищей загородили его собой, чтобы такого вольнодумства не заметили старшие. Два канцелярские служителя стояли на площадке лестницы и, перевесившись за чугунные перила (присутствие было в верхнем этаже), плевали вниз, прислушиваясь внимательно к происходившему от этого ввуку. С казначеем, как с опальным, как-то боялись разговаривать; его видимо избегали. Он стоял один-одинешенек у окна, барабаня пальцами в стекло, между тем как бледные, посинелые губы его что-то шептали. Лицо его было тоже необычайно бледно.
Наконец раздался стук начальничьего экипажа. Плевавшие канцеляристы бросились со всех ног в комнаты, оставив свое невинное упражнение. Отчаянный курильщик чуть не проглотил сделанный из бубнового туза мундштучок папироски; все начали застегиваться, оправляться и покашливать.
— Ну, что же, — спросил господин Тупицын, обращаясь к Василию Степановичу, пока отпирали ящик: — внесли деньгиe
— Нет денег, ваше превосходительство, — отвечал дрожащим голосом старик.
— Как нетe
— Нет-с.
— Ну, так под суд пойдетеe
— Никак нет-с, ваше превосходительство, и под суд не пойду-с.
— Что-оe..
— Не пойду-с. Уж коли на то пошло, так деньги вами взяты, ваше превосходительство!
— Вы опять за старое!.. Он с ума сошелe.. - обратился с вопросом к окружающим господин Тупицын.
— Да! — каким-то неестественным голосом вскрикнул казначей. — Вы взяли… Вот что!.. Да! И под суд не пойду. Да!.. Не пойду. Вот вам!
И, сделав в подтверждение жест правою рукой, кинулся к дверям. Чиновники остолбенели от изумления.
Выбежав из комнаты, старик прямо устремился к чугунным перилам и с того самого места, где перед тем стояли канцеляристы, бросился головой вниз.
После этой катастрофы казначей жил еще несколько времени, но уже находился в беспамятстве. Недели две спустя Шатров получил из Петербурга от брата деньги. Их бы с лишком достало, чтоб уплатить сумму, причинившую гибель несчастного казначея, если б они не опоздали прийти. После они были употреблены на свадьбу Шатрова и Маши.
Хотя против господина Тупицына не было юридических доказательств, однакож он вскоре лишился места. Ревизор, узнавши об этой истории, довел ее до сведения высшего начальства.
A. H. Плещеев
(Биографическая справка)
Алексей Николаевич Плещеев, известный русский поэт, родился в 1825 г. в дворянской семье. Он начал свое образование в школе гвардейских прапорщиков в 1840 г., но вскоре ушел оттуда и в 1843 г. поступил на восточное отделение Петербургского университета. Болезнь, отсутствие средств, неудовлетворенность системой преподавания — все это привело к уходу Плещеева из университета через два года. Он целиком посвящает себя литературе, печатается в "Современнике" и других изданиях, а в 1846 г. выпускает первый сборник своих стихотворений. Огромную популярность получило написанное Плещеевым стихотворение "Вперед! без страха и сомненья", ставшее своего рода революционной прокламацией 40-х годов. В это время он уже был связан с петрашевцами (с кружком братьев Бекетовых), а вскоре сблизился и с кружком самого Петрашевского, где развивались и пропагандировались идеи утопического социализма. За участие в этом кружке и распространение письма Белинского к Гоголю Плещеев был в 1849 г. арестован, лишен "всех прав состояния" и отдан рядовым в Оренбургский корпус. Пройдя годы тягчайшей службы поднадзорного солдата, Плещеев за храбрость при взятии крепости Ак-Мечеть был в 1853 г. произведен в прапорщики. В 1856 г. он получил офицерский чин и уволился в отставку. Ему разрешили поступить на гражданскую службу без въезда в столицы.
В 1858 г. Плещеев все же добился въезда в столицы. В 1859 г. он переехал из Оренбурга в Москву. Он печатался в "Современнике", "Библиотеке для чтения" и других изданиях, выпускал сборники своих стихов, куда входили и оригинальные произведения и переводы (из Барбье, Гейне, Фрейлиграта и др.).
Плещеев выступал и как прозаик: в 1860 г. он выпустил сборник своих повестей и рассказов в двух частях. Добролюбов в сочувственном (хотя и сдержанном) отзыве на этот сборник отметил, что произведения Плещеева отличают "общественный элемент" и дух "сострадательной насмешки" над платоническим "благородством" либеральных людей (см. H. A. Добролюбов, Полное собрание сочинений, т. II, 1935, стр. 242 и 256).
В 1863 г. во время процесса Чернышевского Третье отделение пыталось привлечь Плещеева к "делу", прибегнув к прямому подлогу, однако эта попытка провалилась. Но сам этот эпизод, усиление реакции, смерть Добролюбова, расправа с Чернышевским, последовавшее в 1866 г. закрытие "Современника" — все это оказало гнетущее влияние на Плещеева. Мотивы надломленности, тоски по несбывшимся надеждам усиливаются в его стихах, становится более ощутимой свойственная и лучшему периоду его поэтического творчества известная идейная расплывчатость и нечеткость.
В 1893 г. Плещеев умер.
Дружеские советы
Случилось это в августе. Наступили сумерки. Петербургские сады и скверы мало-помалу запестрели народом. Жители, которых "жестокий рок" счел недостойными дачи, обрадовались, что солнцу надоело, наконец, немилосердно печь их, и вышли из душных своих жилищ, — подышать более или менее свежим воздухом, посмотреть на пыльную зелень. Некоторые, однако ж, предпочитали жиденьким акациям и красному песку монотонных, правильных дорожек просто широкие плиты тротуаров и наслаждались природой на Невском проспекте, который в сумерки, между шестым и седьмым часом, принимает какой-то чудный, успокоительный колорит. Между таковыми-то господами, вдыхавшими в себя запах смолы от торцовой мостовой, в полном убеждении, что они вдыхают свежий и чистый воздух, можно было заметить молодого человека в легоньком, шоколадного цвета с искрой, пальто с длинными темными волосами, довольно живописно выбивавшимися из-под белой пуховой шляпы, и с добрым, меланхолическим выражением лица. Он шел тихо, лениво, несколько переваливаясь с ноги на ногу, заложив руки в карманы пальто и напевая "Aurora-valzer", вещь весьма не новую, но, право, весьма хорошую. Поравнявшись с одним магазином, на каменном крыльце которого итальянец, с угловатыми, загорелыми чертами и небритой бородой, продавал гипсовые статуэтки, расставленные под рост на деревянном лотке, молодой человек остановился. Почувствовал ли он сострадание к оборванной, тощей фигуре уличного Фидиаса или вдруг пришла ему фантазия приобресть изображение какого-нибудь великого человека, но только он подошел к лотку и начал рассматривать грубо выделанные вещицы, прицениваясь к ним и устремляя от времени до времени пристальный взор в черные глаза итальянца. Минут с пять простоял он тут в колебании: кого бы выбрать, Блюхера или Фанни Эльслер, Моцарта или Крылова, или Наполеона Бонапарте. Наконец, он решился на Моцарте и, запрятав его, головой книзу, в глубокий карман пальто, стал расплачиваться. Пока он вынимал кошелек, вышитый розовыми и зелеными полосками, из дверей магазина показался седой старик под руку с молоденькой девушкой. Старик посмотрел на статуэтки, девушка на молодого человека. Молодой человек сначала не заметил их, занятый своей расплатой; но когда они, сойдя на тротуар, также подошли к лотку, он поднял голову и вспыхнул, как серная спичка. Девушка это заметила и не могла скрыть улыбки; это еще более сконфузило юношу, в котором родилось неодолимое желание поторговать еще