"Что жe- продолжал он внутренно рассуждать сам с собой. — Он молод, хорош… только, кажется, должен быть фертик такой; едва ли он сделает ее счастливой… Странно, однако ж: она описывала мне его на первом свидании нашем человеком солидным, деловым, а это фигура вовсе не делового человека,."
Тут у Василия Михайловича явилась мысль узнать, как фамилия Верочкина мужа, и он потихоньку, осторожно пробравшись по своему ряду и несколько раз извинившись, хотя ровно никого не задел, отправился в кассу. Во все время, пока он шел к выходу, не спускал он глаз с заветной ложи. Василий Михайлович страх боялся, чтобы Вера Николаевна как-нибудь не уехала, пока он пойдет осведомляться о ней… Ему так хотелось хоть один раз еще полюбоваться на это милое личико!..
"Подожду только, пока она обернется, — уверял он себя в продолжение всего спектакля, — взгляну на нее еще и потом сейчас же уеду…"
Она обертывалась, он глядел — и потом опять оставался.
В кассе сказали Василию Михайловичу, что эта ложа взята баронессой Г***.
"Баронессой Г***,- повторил Василий Михайлович, возвращаясь к своему креслу. — Так вот оно как — баронесса!.. Может быть, оттого-то она и не поклонилась… Боже мой! Неужели в этом светлом, в этом прелестном создании столько мелочного тщеславияe.. Нет, не верю, не верю! Она просто меня не заметила, не узнала…"
Все это, однако ж, весьма грустно настраивало Василия Михайловича. Он погрузился еще в большую задумчивость и, слушая "Perche non posso odiar ii" {Почему не могу ненавидеть тебя (ит.).}, чуть не плакал.
По окончании оперы Василий Михайлович пошел за Верой Николаевной и ее приятельницей на подъезд, закрыв себе лицо воротником шинели, так что его нельзя было узнать. Он поместился за колонной позади обеих женщин, с намерением шмыгнуть к дверям, когда закричат карету баронессы, чтобы в последний раз взглянуть хоть на профиль Верочки.
В ожидании кареты между дамами завязался разговор. Василий Михайлович прислушался.
— Вы заедете за мной завтраe- сказала Верочка, обращаясь к своей спутнице.
— Непременно. A quelle heure irons nouse {В котором часу мы пойдемe (фр.).}
— A quelle heure ca commencee {В котором часу начинаетсяe (фр.).}
— Да, кажется, в 11. Аллегри будет разыгрываться в 12. Я приеду в половине первого.
— Хорошо. Я буду ждать.
— Et votre marie {А ваш мужe (фр.).} Неужели и он с намиe
— Нет, он не любит… Да бог знает зачем и я еду… если бы не вы…
— Уж я ручаюсь, что вам будет весело.
— Еще, может быть, я передумаю…
— Ну, вот! Нет, вы непременно должны ехать, вы дали слово… не то j'enleve cotre mari {Я похищаю вашего мужа (фр.).}, чтоб не входить одной.
— Пожалуй… et puis je me sens mal aujourdhui… {И потом сегодня я себя плохо чувствую (фр.).}
— Э! Это пройдет…
— Карета баронессы Г***! — раздался голос жандарма.
— Allons, allons {Пойдемте, пойдемте (фр.).},- сказала Верочка, схватив свою спутницу за руку и таща ее к дверям.
Верочка прошла мимо Василия Михайловича, не заметив его.
Он вышел вслед за ней и побрел домой. Василий Михайлович только утром того дня возвратился в Петербург. Он остановился уже не на Острову, а в одном отель-гарни, в котором еще прежде нанимал комнату. Он думал было воспользоваться приглашением Околесина и остановиться у него, но, вспомнив, что тот женился и что, следовательно, ему придется быть постоянно в женском обществе, струсил и отправился к своей прежней знакомке, отдававшей внаймы нумера. Притом же он думал, что, может быть, это приглашение Околесина было только обыкновенной учтивостью и что присутствие, постороннего лица может стеснить женатого человека. Вследствие всех этих рассуждений он положил не переезжать к Околесину, но через два часа после приезда пошел к нему повидаться. Околесина не было дома. Василий Михайлович не велел человеку говорить о себе, намереваясь на другой день опять зайти к своему приятелю. Завернув на обратном пути в кондитерскую, он увидел на афише, что итальянцы поют вечером "Соннамбулу", и как эта опера была одной из любимых его опер — он даже играл из нее лучшие места на скрипке, — то и решился ее пслушать. Как назло, билетов в галерею пятого яруса, куда Василий Михайлович обыкновенно отправлялся, не оставалось уже, и он принужден был взять себе кресло. Застань он Околесина дома, он, верно, пригласил бы его вечером, и Василий Михайлович вовсе не пошел бы в театр. Найди он билет в галерею, он не увидел бы Верочки. Известно, что холодность любимого предмета, так же как и всякие другие препятствия, только сильнее воспламеняет человека и делает его способным на такие похождения, на которые бы он, при обыкновенном ходе вещей, никак не отважился. Так случилось и с Василием Михайловичем: ему страх захотелось узнать — отчего ему не поклонилась Верочка… Если она сердится на него, думает, что он обманул ее и вовсе не уезжал, то следовало оправдаться. Если она просто не заметила его, то все-таки он бы очень желал знать, как бы она поступила в таком месте, где бы нельзя было не заметить его… Нужно еще как-нибудь встретиться с ней… Василий Михайлович никогда не ходил в маскарады, и уж одна мысль о белых перчатках, которые нужно было для этого натягивать, о живой и, вероятно, весьма насмешливой болтовне масок, которые решительно поставили бы его в тупик, если б вздумали с чем-нибудь адресоваться к нему, — одна уже эта мысль бросала его и в жар и в холод. Но на этот раз Василий Михайлович начал колебаться, не идти ли ему в маскарад, начал задавать себе вопрос: имеет ли он право быть в маскараде, он, пренебрегающий светскими наслаждениями, и не оскорбит ли уже одна его смиренная, меланхолическая фигура веселой толпы, стремящейся в маскарад, чтобы позабыть, посреди интриг и интрижек всякого рода, все маленькие и большие житейские неприятности, все скучные и серьезные делаe.. Долго, подобно Гамлету, задавал он себе классический вопрос — быть или не быть, и не мог решиться. Он сделал карандашом на клочке бумаги расчетец, во что может стоить ему этот вечер, с извозчиками и с покупкой белых перчаток, и увидел, что сумма денег, потребных на все издержки, не выходила из пределов возможного, придумал несколько весьма удачных фраз, которые бы он отпустил, если б к нему подошли какие-нибудь резвые маски с обычным приветом: "Я тебя знаю", взвесил все шансы pro и contra, и, однако ж, все еще не чувствовал в себе довольно сил, чтоб разрешить трудную задачу, чтоб произнесть окончательно: да или нет!.. Нужно было для этого другое, постороннее беспристрастное лицо; это лицо он нашел в хозяйке своей, добрейшей немке. Да не подумает кто-нибудь, что он поведал ей все тайны своего сердца — нет! он сделал ее только орудием жребия, глашатаем его воли, т. е. дал доброй немке в руки три конца своего красного носового фуляра, на одном из которых завязан был узелок, и, зажмурившись, дернул…
Узелок означал да, и Василий Михайлович, выдернув его, решился ехать.
В каком-то опьянении, не помня сам себя, купил белые перчатки, подстриг и немного подвил свои волосы и, проходив два часа по Невскому, возвратился к себе домой. Тут раздумье взяло его снова…
"Зачем я идуe- спрашивал он сам себя. — Я не увижу ее, если она и будет там: маска скроет от меня прелестные черты ее. А если она сама подойдет ко мне, заговорит со мной… О! за один час разговора с ней я готов пожертвовать всем — не только какими-нибудь привычками, но и всей жизнью моей!.. Да, я не верю, чтоб она заметила меня в театре… Может быть, она позволит мне явиться к ней… может быть, позволит мне называться ее другомe Разве этого уже не довольноe Разве для этого я не готов отказаться от поездки своейe.. Да! Решено. Я буду, я должен быть там…"
В одиннадцать часов Василий Михайлович был уже в маскараде.
Он пришел очень рано; в зале прохаживались только несколько масок, с которыми, покручивая усы, любезничали черкесы, Василию Михайловичу сделалось очень скучно; он сел и, убаюканный звуками военного оркестра, погрузился в мечты. "Каким образом мне узнать ее, когда она войдетe- думал он. — Правда, их войдут две… но ведь мало ли масок входят по двеe.. Мне кажется, сердце должно подсказать мне… и притом ее ручка не имеет себе подобных… Я сейчас же узнаю эту дивную ручку… Боже мой, как быстро, однако ж, прибывает народ!.. Ну, что, если эта зала наполнится всяe.. Меня спять могут не заметить в толпе… Зачем я пришел сюдаe.."
Зала, действительно, с каждой минутой наполнялась все больше и больше. Маскарад начинал оживляться. Повсюду смех, шум, говор… Василий Михайлович был выведен из задумчивости довольно забавным, хотя и очень коротким разговором, происходившим у него под самым носом. Какой-то смуглый, черноволосый молодой человек, в очках, с добродушной, открытой физиономией, и толстый не по летам, прохаживался один, заложив правую руку за свой белый жилет и беспрестанно кивая головой разным знакомым, которых у него оказалось гибель. Вдруг какая-то маска в довольно изящном домино, но с морщинистой и набеленной кожей на полуоткрытом лбе, тихонько ударила его сзади по плечу и произнесла:
— Я тебя знаю…
Толстый молодой человек посмотрел на нее и очень серьезно отвечал:
— Это не делает тебе чести, потому что я незнаком с порядочными женщинами.
Маска отошла, пробормотав: "Mauvais sujet" {Человек с плохой репутацией (фр.).}, при общем смехе окружавших молодого человека приятелей… Василий Михайлович тоже рассмеялся и, поднявшись с места, пошел бродить, стараясь по каким-нибудь признакам узнать ту, для которой пришел, и мимоходом подслушивая отрывистые, летучие фразы. Он обошел два раза вокруг залы и уже хотел подняться наверх, чтоб посмотреть, что делается в фойе, как столкнулся с Околесиным, который влек за собой маску в голубом атласном домино…
— Боже мой, Ломтев! — воскликнул Околесин остановясь. — Вот забавно! Да как ты здесьe Давно ли приехалe..
Маска между тем лорнировала Василия Михайловича, который совсем сконфузился…
— Да… я вчера только приехал; я был у тебя, но не застал дома…