– Ну и последнее, – говорю я, пытаясь понять, могу ли я шевелить пальцами, засунутыми обратно в перчатки и глубоко в карманы. – Я уже говорила об этом Борису: если в связи с альбомом начнутся неприятности, вы должны говорить, что ничего об этом не знали. У меня американский паспорт, и со мной они ничего не сделают.
Виктор первым недовольно замотал головой: «Джо…».
– Я говорю совершенно серьезно, – оборвала его я. – Нечего героев из себя строить. Лучше думайте о том, как изменить мир.
Костя, стоявший все это время со скрещенными на груди руками и широко расставленными ногами, крепко, как медведь, обнял меня. Это стало толчком к групповому объятью, жар которого способен был растопить самое ледяное сердце в Кремле.
В тот же вечер, когда мы с Борисом у него в прихожей переобувались в тапочки, он повернулся ко мне с самым серьезным выражением лица.
– КГБ, – произнес он, как всегда, несколько растягивая звуки, – спрашивали о тебе.
– Что?! – переспросила я. – Чего вдруг? И откуда ты знаешь?
– Они время от времени звонят музыкантам и приглашают на беседу. Я стараюсь с ними не ссориться, иногда они даже просят автограф. Мне скрывать нечего.
– Ты шутишь. – Я не могла представить себе Бориса, спокойно беседующего с сотрудником КГБ. – И что, все это делают?
– Нет. Некоторые их игнорируют. Кинчев, когда им начинают интересоваться, исчезает в Москву. Густав отказывается. Витя всегда соглашается, так как он боится.
– Так от меня они чего хотят?
– Не знаю. Они спрашивали, знакомы ли мы.
– И что ты ответил?
– Я сказал, что да, я знаю ее. Все ее знают, так как она любит русский рок. Вот и все.
Это было первое прямое подтверждение интереса КГБ ко мне. До этого были все намеки и предположения – прерванные телефонные звонки или «хвост» за машиной. Я подумала о контракте на пластинку и о Юрии. Сама мысль о том, что во всем этом мне могут помешать… Где-то в глубине между ребрами зашевелилась тревога…
– Скрывать мне нечего, – обретя наконец решимость, произнесла я. – Все, что я хочу, – это открыть американцам глаза на русскую музыку и показать, как много общего между нашими двумя странами. Я готова сказать им это прямо в лицо. Можешь спросить у них, готовы ли они принять меня для разговора?
Я подумала, что, если в КГБ увидят фотографии моих выступлений перед школьниками в Калифорнии с показами видеозаписей русских музыкантов, они могут понять, что моя задача – не шпионить, а наладить культурный мост. Мне было противно осознавать, что за мной следят и считают, что у меня какие-то бесчестные цели. От этого я начинала нервничать, и у меня опускались руки.
– Ты их даже напугала, – доложил мне Борис, переговорив с КГБ. – Они жутко разволновались и просили тебя к ним не приходить.
Я представила себе, как эти монументальные чудища, способные погрузить весь город в жуткое ощущение паранойи, при виде меня плотно закрывают все окна и прячутся вглубь своих кабинетов. Я бы расхохоталась, если бы не захватившее меня чувство тревоги в связи с их нежеланием со мной встречаться и выслушать мои аргументы.
Еще через несколько дней президент рок-клуба Коля Михайлов сказал Борису, что КГБ пригрозили отменить концерт «Аквариума», в котором Борис пригласил меня принять участие. Уже годы спустя мне рассказали, что в России в то время шла борьба между «старой гвардией» и КГБ, шли дебаты о том, является ли рок-н-ролл страшной заразой западного декаданса, которую нужно поставить вне закона и всячески искоренять, или же это всего лишь увлечение очередного поколения молодежи, которое стоит просто контролировать. Для «старой гвардии» появление американки на сцене рок-клуба могло бы стать аргументом в подтверждение их позиции, и они могли бы просто прикрыть всю затею. И таким образом окажется, что я собственной персоной способствовала подавлению движения, частью которого я столь отчаянно пыталась стать. Мне ужасно хотелось впервые выступить на сцене вместе с Борисом, почувствовать магическую связь с полным сияющих лиц и сверкающих глаз залом, но даже не осознавая в полной мере возможных последствий, я понимала, что это слишком рискованно.
– Если ты не можешь играть, то я и не буду, – спокойно сказал Борис.
– Нет, Борис, ты должен играть. Я не хочу никаких проблем до выхода альбома в Штатах.
Наблюдая за концертом из-за кулис, я старалась не думать о том, что выходу пластинки могут помешать силы, куда более могущественные, чем все мы, и, чтобы отвлечься, стала перебирать варианты названия альбома. Борис уже подал идею, что в названии должно прозвучать слово «волна». Ему хотелось создать образ музыкальной волны, катящейся через океаны и континенты, чтобы наполнить новыми звуками воздух Америки. Идея мне понравилась, но я считала: из названия должно быть очевидно, что музыка на альбоме родом из СССР. В конце концов мы с Борисом остановились на «Red Wave» – «Красная волна». Оставался еще вопрос о том, как охарактеризовать группы в подзаголовке альбома. Подпольные? Неофициальные? Любительские? Глядя на сцену и слушая музыку, я все больше укреплялась в мысли, что выступающие передо мной музыканты относятся к самой элите мирового рока. Их нужно охарактеризовать так, чтобы это выглядело и звучало достойно. Слово «неофициальные» казалось мне совсем не рок-н-ролльным, и, сидя в темном углу зала и чувствуя, как музыка сотрясает мир до самого основания, я остановилась на слове underground.
Я понимала, что советским властям слово это не очень понравится. Однако никуда было не деться от того факта, что группам этим не позволяли нормально существовать и выступать на публике и что Кремль относился к ним как к каким-то злодеям, грозящим порушить светлое коммунистическое будущее и государство полного контроля. Я жутко боялась по-настоящему разозлить власти, но в то же время понимала: все, что может произойти со мной, – ничто по сравнению с тем, что переживали мои друзья. После длительных обсуждений с музыкантами мы пришли к заголовку: «Red Wave: Four Underground Bands from the USSR»[73].
Глава 14Поистине королевская
Я все больше и больше времени стала проводить с Юрием. Практически в каждый приезд я брала напрокат автомобиль и учила его вождению. Мы выезжали на какую-нибудь широкую пустынную улицу; он, в майке-безрукавке и темных очках, крепко держался за руль и, набрав скорость, под мои безумные вопли «Вторая!» или «Третья!» лихорадочно пытался управлять коробкой передач. На всю громкость мы врубали записи моих новых песен, которые я привозила из Лос-Анджелеса. Больше всего мне нравилась Give Me Some More of Your Love, в самом конце там есть строчка «come on, baby», и я, перекрикивая собственный голос, орала во всю глотку: «Come on, Yuri!». Чем больше мы были вместе, тем более счастливой я себя чувствовала.
В тот приезд, когда я привезла новость о контракте на пластинку, он пригласил меня к себе домой. Мы впервые оказались наедине, без других музыкантов «Кино» или других водителей, пытающихся увернуться от нас на дороге. Квартира была уютной, вполне похожей на другие, в которых я уже побывала, но, конечно, она не имела ничего общего с тем роскошным, больше похожим на музей, чем на жилище, домом, в котором обитали моя мать с отчимом. На стенах висели поблекшие ковры, повсюду были разбросаны листы бумаги, пластиковые пакеты, книги. Тут и там, как прикорнувшие щенки, на полу и на мебели валялись предметы одежды. Из окна открывался вид на большое, заросшее травой и деревьями поле, окруженное стандартными многоэтажками. На краю поля примостились несколько сарайчиков с красными крышами и выкрашенная в желтый цвет небольшая игровая площадка. Все выглядело очень скромно, как ряды дешевого муниципального жилья в Нью-Йорке, – так же безлико и так же тихо.
– Чудное место. Ты живешь здесь один? – ответа на свой заданный по-английски вопрос я, в общем-то, и не ожидала. Он только улыбнулся и показал рукой на холодильник.
– Ой, спасибо, как мило с твоей стороны. Но я не голодна.
Юрий кивнул и тут же выставил сыр, хлеб и тарелку борща. Я села за кухонный стол и заставила себя есть, слушая его гитарные переборы. Ему не нужна была сцена, не нужно было специальное освещение: в своем черном свитере и высоких сапогах он был абсолютно неотразим, время от времени бросая на меня взгляд поверх моей тарелки. Он положил гитару, встал и, взяв меня за руку, повел к себе в спальню. Это была небольшая квадратной формы комната, оклеенная бежево-розовыми обоями. У стены стояла застеленная полосатым бельем односпальная кровать. Войдя, мы оказались в двух разных концах комнаты, и я ощутила вдруг разделяющее нас расстояние – рельефные просторы Европы, холодные соленые воды Атлантики, вся пестрая политическая топография Соединенных Штатов. Неужели мы когда-нибудь сумеем преодолеть эту огромную разделяющую нас пропасть? И вдруг он рядом, покрывает поцелуями глаза и губы, притягивает меня все ближе и ближе к себе, мои светлые волосы у него на лице, его мягкая белая кожа и мои пылающие краской щеки, пока, наконец, ты не перестаешь различать, какой цвет относится к какому флагу и внезапно флаги и страны не перестают иметь значение.
После этого практически каждую ночь я проводила у Юрия, в сорока минутах езды от центра, в районе Купчино на юге Ленинграда, где семья смогла получить отдельную квартиру. Родителей – отца-энтомолога и мать-биолога – я до поры до времени ни разу не видела, но всегда слышала, как они передвигались по квартире, пока я еще не заснула вечером или не встала утром. К тому времени я уже привыкла, что многие русские предпочитают держаться от иностранцев подальше. Нередко мать Юрия пекла какой-нибудь пирог и оставляла его нам на кухонном столе – ощущение от этого было такое, будто дом полон невидимых фей или эльфов с кулинарными талантами. Если вдруг отрывался кусок обоев или текла труба, отец Юрия быстро и так же незаметно ремонтировал неполадку.