А на другой стороне Земли в тот день Юрий сделал единственное, что было в его силах для выражения грусти и разочарования: Густав по его просьбе состриг все его прекрасные волосы. На попавшей ко мне позже фотографии с остриженным наголо черепом и насупленным взглядом он выглядел как солдат-новобранец: это была наша тихая война.
А вот происходившее после пропущенной свадьбы я помню уже очень хорошо: я сама, родители, друзья – все с головой погрузились в решение моей проблемы. Мы, американцы, в отличие от русских, столкнувшись с несправедливым к нам отношением, превращаемся в доисторических динозавров, готовых крушить все и вся на своем пути. Мы воспринимаем это как неотъемлемое право граждан своей собственной страны и мира. Родители полетели в Европу с моим паспортом и попытались поставить в него визу в советском консульстве в Варшаве. Незадолго до отъезда отчиму Фреду удалось встретиться с находившимся как раз в Лос-Анджелесе Владимиром Познером, который пообещал по возвращении в Москву заняться вопросом с моей визой.
«Только Арманд Хаммер может убедить советский МИД сделать визу для американского гражданина», – ответил спустя несколько дней Познер Фреду по телефону.
Недавно я обнаружила у себя в архиве письмо от Хаммера, датированное 20 декабря 1985 года. «Дорогая мисс Филдз, – писал он, – спасибо большое за присланный Вами и снятый в России видеоматериал, который я возвращаю Вам вместе с этим письмом. Было любезно с Вашей стороны вспомнить обо мне. Позвольте пожелать Вам всего наилучшего в связи с наступающим Рождеством и всяческих успехов в Новом году. Искренне Ваш, Арманд Хаммер». Получив это письмо, я была в восторге. Но теперь, став старше и лучше понимая мир вокруг, я вижу то, что осталось между строк, и понимаю, в чем состоял истинный смысл этого письма.
«Да кто ты такая? Не люблю я этот ваш рок-н-ролл. Друзья эти твои выглядят как шпана, и не буду я делать ничего противозаконного даже ради хорошего дела. У нас с тобой нет ничего общего. Забирай свое видео!» – так и слышится мне его голос.
С визой он так ничего и не сделал.
Кто-то дал родителям выход на Анатолия Добрынина, члена ЦК КПСС и в течение более чем двадцати лет, вплоть до 1986 года, советского посла в Вашингтоне. Фред также обратился к мэру Лос-Анджелеса Тому Брэдли, сенаторам от Калифорнии Алану Крэнстону и Мелу Левину, сенатору от Массачусетса Теду Кеннеди, всем своим видным друзьям и политикам, которых он поддерживал в течение многих лет. Через Долорес мать получила ответ от Госдепартамента, из которого явствовало, что в Советском Союзе недовольны мною и тем, что я делала, и что я совершенно очевидно не учла это недовольство. Нам дали понять, что я попыталась взять под свой контроль всю ситуацию с роком в России и что они были не готовы просить одолжения у Советов ради молодой американки с геометрической прической и зелеными глазами.
Я отправила еще один длиннющий телекс Анатолию Хлебникову в ВААП, приводя все возможные новые аргументы, которые, как мне казалось, могли помочь в моем деле. Я написала, что Боуи готов передать «Мелодии» лицензию на свои альбомы, и умоляла его отправить мне приглашение на бизнес-визу с тем, чтобы я могла участвовать во встрече между ВААП и Кенни Шаффером для обсуждения планов о приезде Бориса и «Аквариума» в Америку. В ответ тишина. Я отправила телекс Захарову и Литвинову в Министерство культуры, объясняя, что мои телексы Киселеву в Госконцерт о концерте Боуи и Бориса остались без ответа.
«Мы не должны позволить моим личным проблемам помешать делу. Это разные вещи, и подходить к ним нужно по-разному, – перечитывала я вслух текст своего телекса, прежде чем отправить его. – У нас в процессе подготовки находятся несколько крупных проектов, слишком важных, чтобы позволить им провалиться. Пожалуйста, ответьте!». Я начала плакать. С каждым отказом, с каждым безжалостным молчанием я все больше и больше превращалась в разбитого тираннозавра[113].
В России отказ мне в визе и пропущенная свадьба наделали больше шума, чем я в тот момент могла предположить. Многие мои друзья пытались помочь или раздобыть хоть какую-нибудь информацию. Ходили слухи, что за отказом мне в визе стояли какие-то официальные рок-группы, которые таким детским и жестоким образом пытались выместить на мне злобу и зависть за то, что их не включили в андеграундный Red Wave. Они в России были звездами и считали, что первыми имеют право на издание своей музыки на Западе. Я на все эти слухи внимания не обращала: мне было неважно, кто именно отказал мне в визе, всю свою энергию я сосредоточила на стремлении сломать этот барьер и прорваться через границу.
На помощь пришел сенатор Алан Крэнстон, отправивший 20 апреля 1987 года телекс Евгению Антипову, заместителю начальника консульского отдела МИДа, с просьбой приложить все усилия для положительного решения моей визовой проблемы.
«Ничто в этом вопросе не имеет значения, кроме того, что двое любящих друг друга людей разлучены, – сказал Крэнстон Фреду, узнав о моей проблеме. – Так не годится. Мы должны исправить ситуацию».
Я была невероятно благодарна сенатору Крэнстону, особенно после получения ответа от сотрудников Кеннеди, которые написали, что Советы с любовью и почтением относятся к Кеннеди и сложившемуся вокруг семьи образу Камелота[114] и что они не хотят ставить под угрозу эти хрупкие отношения вмешательством в мои визовые проблемы.
Дни я проводила либо строча очередные письма и телексы, либо валяясь в постели, слушая музыку друзей, наполняющую мою темную комнату. Припев из песни Бориса «Мне снится пепел» постоянно крутился у меня в голове. Эти слова для меня превратились в реальность. Я знала, что у меня за спиной и проект с Боуи, и щедрый подарок фирмы Yamaha, и контракт Бориса на американскую пластинку, но чем больше я пыталась ухватиться за свет, тем дальше погружалась во тьму. Были дни, когда я даже не открывала шторы и не включала свет.
Глава 31When I Get To The Bottom
– Привет, Джоанна, это Кенни. Как у тебя дела? Мне очень жаль, что такая неприятность у тебя с визой.
– Спасибо, – тихим голосом ответила я. – Да, ситуация непростая, но пытаемся ее решить.
– Знаешь, у нас была прекрасная встреча в Москве в связи с американским альбомом Бориса. – Он замолчал, и я слышала треск электричества в телефонных проводах. – Понимаешь, твоя визовая проблема может тут нам всем помешать. Мне ужасно неудобно тебе это говорить, но ради Бориса будет, наверное, лучше, если ты выйдешь из проекта.
Я почувствовала, как к горлу подступила тошнота. Я сжалась в комок, телефонная трубка до боли втиснулась в ухо. Меня саму удивили охватившее меня вдруг чувство собственника и вздымающийся в глубине души протест. Это ведь я, как челнок, моталась бесконечно между Россией и Штатами, это я три года трудилась над тем, чтобы мечта Бориса стать артистом всего мира осуществилась. С первого же мгновения нашей встречи я знала, что он – поэт-маг, трубадур и рок-н-роллер, света души которого хватит, чтобы осветить весь мир. Как я могла теперь отступить? Это было мое сердце, в этом была частичка меня самой, отражение моих чувств и моих убеждений, подтверждение того, что я действительно нашла что-то необыкновенное и что потому и во мне, сумевшей это распознать, было что-то особенное. Этот подарок Борису должна сделать я, а не кто-то другой.
Из глаз у меня ручьем полились слезы, и в мрачной, темной комнате мне вдруг привиделся Витя Сологуб, поющий свою отвязную панковскую версию битловской Helter Skelter.
When I get to the bottom
I got back to the top of the slide![115]
Уж не знаю почему, но строчка эта, как медитативная молитва, беспрерывно крутилась у меня в голове. И вдруг на меня спустилось озарение, от которого мгновенно отступила вся тьма.
«Если я дарю тебе вещь мне не нужную, то подарок этот ничего не значит. Я хочу, чтобы эта вещь была у тебя», – шепотом зазвучал у меня в голове голос Бориса. Сколько раз я слышала эти слова у него дома, сколько раз с этими словами он вручал нам с Джуди ту или иную вещь. Вещь, которую он любил, ценил, вещь, которая в тот момент могла быть для него всем, но он с радостью отдавал ее другим. Она была важна для него, и он знал поэтому, что она будет важна и для меня. Ему было абсолютно безразлично, какую материальную вещь он терял, – для него счастьем было видеть радость и любовь, исходившие от нас, когда он дарил ее нам.
– Конечно, я выйду, – наконец ответила я Кенни. – Я ни в коем случае не хочу оказаться на пути Бориса и его мечты.
Я добровольно отказывалась от одной из величайших ценностей своей жизни – Бориса и его музыки. Это был мой подарок ему и миру, выражение благодарности за все то, чем он бескорыстно и с чистым сердцем делился со мной. Ведь дал он мне куда больше, чем подаренные безделушки и сувениры. Он научил меня чувствовать без страха, петь с уверенностью и любить самыми потайными уголками сердца. Так долго я была сосредоточена на нем и на других ребятах, что у меня не было ни минуты обратить внимание на трансформацию собственной души. И вдруг я поняла, что я изменилась. Впервые за долгое время я вдруг ощутила свет и надежду. Я встала, собралась, отряхнула налипшие на ноги пушинки дивана и поняла, что готова вновь карабкаться на самый верх. Другого пути, кроме как вверх, у меня не было.
Глава 32Мелкие людишки
Если Green Day[116] шли по Бульвару разбитых мечтаний[117], то я прокладывала себе путь по Авеню Измождения. Я решила про себя, что не остановлюсь ни перед чем, чтобы опять попасть в Россию. Я позвонила в советское консульство в Сан-Франциско, где со мной говорили любезно и внимательно выслушали, – настолько, что я решилась прыгнуть в самолет и полететь туда только лишь для того, чтобы вновь наткнуться на ту же стену. Я полетела в Лондон, чтобы испытать счастья там. Выстояла огромную очередь в советское посольство, валясь с ног от усталости. В очереди разговорилась со стоявшей впереди меня молодой, ясно мыслящей и хорошо излагающей свои мысли девушкой с яркими, внимательными глазами и длинными каштановыми волосами. Звали ее Кейт Карам, она работала в «Гринпис» и получала визу для открытия представительства «Гринпис» в России. Я всегда с симпатией и интересом относилась к этой организации и с огромным уважением к людям, ведущим мужественную борьбу за будущее планеты. Я рассказала ей о своих проблемах, и мы обменялись номерами телефонов, чтобы поддерживать связь. Это был единственный позитивный результат дня: домой я летела с пустыми руками и абсолютно не выспавшаяся.