– А что вы будете делать, если не сумеете попасть в Россию, а Юрия тоже не выпустят из страны? – спросила меня из Нью-Йорка по спутниковой связи Джейн Поли[118] во время интервью о моем статусе «врага советского государства» для программы Today Show[119].
Вопрос застал меня врасплох. Даже в моменты крайнего отчаяния и гнева я не рассматривала такую возможность и не позволяла этой мысли проникнуть в сознание. Впервые такая перспектива отразилась гулким эхом в той пустоте, что отделяла меня от моего второго дома. Я почувствовала, как меня стала бить дрожь.
– Нет! – громко и твердо ответила я. – Не видеть Юрия и не стать мужем и женой – такого варианта для нас не существует!
Оказывается, и в шести тысячах миль от меня были люди, считавшие так же. Я узнала, что на имя Егора Яковлева, главного редактора газеты «Московские новости», ушло письмо на трех страницах, подписанное всеми музыкантами Ленинградского рок-клуба во главе с его председателем Колей Михайловым. В письме подробно описывалось, что я сделала в России, рассказывалось о возникшей у меня проблеме с визой, и заканчивалось оно такими словами: «Это письмо не жалоба и не просьба. Оно лишь констатация целого ряда фактов и недоумение по их поводу. А может быть и вопрос, отвечать на который рано или поздно придется нам, советским людям».
Это был приятный сюрприз, еще больше укрепивший меня в уверенности, что альтернативы моему возвращению нет. Русские нечасто отваживаются поднять голос против системы, и тот факт, что ребята на это решились, придавал мне силы продолжать борьбу за справедливость. Я была ужасно горда тем, что стала частью этой банды пиратов, и готова была сражаться не на жизнь, а на смерть, чтобы вернуться к ним.
Аллан Аффельдт, прослышав о моих проблемах с визой, отправил мне официальное приглашение как специальному гостю советско-американского Похода за мир, который должен был проходить с 15 июня по 8 июля между Москвой и Ленинградом. Он сказал, что для всех участников похода его организация получает групповую визу, и, быть может, в группе и мне удастся проскочить. Попробовать стоило, но, увы, и этот трюк не сработал.
25 мая наконец-то пришла какая-то корреспонденция из России. Это был телекс Дагу Баттлеману из Yamaha от имени Л. Д. Нечаевой, заведующей отделом культуры Ленинградского областного совета профсоюзов. Я всегда, даже в своем тогдашнем состоянии нервозности, не уставала поражаться множественности пышных титулов, которыми русские сопровождали свои должности. Складывалось ощущение, что при коммунизме власти только и изобретали все новые и новые титулы и звания. В письме госпожа Нечаева сообщала, что они будут рады принять в дар от фирмы Yamaha комплект аппаратуры для рок-клуба, и выразила надежду, что этот дар «будет способствовать дальнейшему развитию и расширению музыкальных и культурных связей между нашими странами». «Наконец-то!» – помню, подумала я. Должна была появиться женщина, чтобы понять и оценить, что именно самое важное во всем этом деле. По крайней мере, один из задуманных проектов сдвинулся с мертвой точки.
Пока у меня была куча свободного времени, я стала писать английские тексты на песни своих друзей и записывать эти песни у себя в «Золотом штате»[120]. Я поняла, что так – если уж мы не можем джемовать, смеяться и петь вместе – я чувствую более тесную связь с ними. Это были великолепные, полные света песни, которые трогали меня при каждом прослушивании. Английские слова просто вдруг возникали у меня в голове: «Пепел» и «Вавилон» Бориса, «Битник» Цоя, «Мое поколение» Кинчева, «Крик в жизни» «Странных Игр». Мне удалось уговорить Джуди отвезти в Ленинград эти записи, что помогало мне по-прежнему чувствовать себя частью их мира. Особенно мне нравился написанный мною английский текст к новой песне Цоя «Перемен», ставшей впоследствии одной из его визитных карточек. По-английски я назвала ее Petty Men («Мелкие людишки»), так, чтобы по размеру название совпадало с русским оригиналом, и в этот текст я вложила все свое возмущение, весь свой гнев по отношению к столь враждебно отнесшимся ко мне русским:
I tell you this tale of a vision I’ve seen
Such a dangerous sight
Frustrated boys, deadly toys playing all night
Cigarettes in their mouth, hats on their heads
Power and greed, blind fear
Left spineless and weak with cement in their tears
Petty Men
Troubled water will fall from your eyes
Ambitious features, bureaucratic teachers, have made petty men
Petty Men
You will fall with your lies
I hang by a thread, vultures over my head
Patiently waiting my fall
While they keep building up their ice cold walls
They should turn back around, stick their heads in the ground
And fade to dust
On borrowed time heartless souls get what’s just
Petty Men
Troubled water will fall from your eyes
Ambitious features, bureaucratic teachers, have made petty men
Petty Men
You will fall with your lies
I sing you these words of a battle I’ve lost
Maybe you’ll rise where I’ve failed
Trapped by a game, rules insane, so beware
Of Petty Men
Troubled water will fall from your eyes
Ambitious features, bureaucratic teachers, have made petty men
Petty Men
You will make Petty Men[121]
В 2014 году депутат российской Государственной думы[122] сделал заявление, основанное, по его словам, на специально проведенном КГБ исследовании. По его словам, «целый отдел ЦРУ в Голливуде профессионально занимался написанием песен для Виктора Цоя, изучив ситуацию в СССР и подбирая слова, которыми можно было сыграть на чувствах слушателей». Может быть, он имел в виду меня?! Говорят, что Россия страна с непредсказуемым прошлым, но это также страна, где за прошлое иногда выдают чистый вымысел.
Глава 33Бог за рулем белого кабриолета
Я решила пойти по стопам своих друзей и перевести борьбу в андеграунд. Кассету с Petty Men и еще несколькими песнями, для которых я сочинила и записала английский текст, я оформила самодельной обложкой с названием по-русски «Помоги Стингрей».
Джуди отвезла кассету в Россию, где по привычным старым добрым каналам андеграунда она пошла по сети рок-фанов.
Параллель была очевидной: я контрабандой вывезла музыку своих друзей в Америку и издала ее на не совсем легальном альбоме, теперь они делают то же самое с моей музыкой. Такие моменты, такая совместная вовлеченность в общее тайное дело были спасательным кругом, который только и помог мне выжить в мрачном океане бюрократического равнодушия.
16 июня 1987 года конгрессмен Бейленсон получил ответ от консула А. Терехина в Генеральном консульстве СССР в Сан-Франциско. Письмо это было ответом на отправленный в Москву в МИД еще в марте телекс.
В письме говорилось, что МИД СССР не считает возможным в настоящий момент предоставить мне въездную визу. Это был единственный прямой ответ советского правительства на все отправленные в его разнообразные ведомства многочисленные запросы и обращения.
Шок от холодного душа, обрушившегося на меня из этого письма, был пострашнее, чем две тысячи футов ревущего ледяного потока водопада Йосемите[123]. Никому и никогда не пожелаю испытать такой же эмоциональный удар.
Все это время – бесконечные и остающиеся без ответа либо удостоенные короткого, холодного отказа письма, телексы и телефонные звонки – слилось для меня в полный разочарований и неопределенности период хаоса. Как на американских горках, меня швыряло от смятения и отчаяния к надежде, а потом опять к отчаянию – и все это в течение нескольких минут.
– Джоанна, – мать начала телефонный разговор настороженным, даже слегка взволнованным голосом. – Тебе пришло письмо из России…
Я пулей вылетела из дома, прыгнула в машину и помчалась к ее дому. «Бог мой!» – только и смогла выдохнуть я, открыв конверт и увидев исписанную почерком Юрия целую страницу. Он никогда раньше не писал мне писем, да и в разговоре редко произносил больше, чем несколько слов. И вдруг вот она – покрытая черными чернилами страница толстой бумаги. Ушло несколько секунд, прежде чем я смогла сфокусировать внимание на самом тексте и в ужасе сообразить, что написан он от начала до конца по-русски.
«Мне нужно перевести это письмо!». И опять я вылетела из дома, и опять покрышки моей машины заскрежетали на резких, крутых поворотах. Переводчика Google тогда еще не существовало, и в голове у меня стали один за другим прокручиваться варианты легкого решения возникшей вдруг задачи. Каждая проходящая секунда казалась мне убийственной, ведь с ней я могла бы уже быть ближе к Юрию и слышать в голове его густой, низкий голос. Я повернула на бульвар Сансет, проскочила мимо знаменитого Beverly Hills Hotel, и на повороте в Бенедикт Кэньон[124] меня вдруг настигла вспышка света. Хлопая глазами, я увидела прямо перед собой белый кабриолет Volkswagen Rabbit, за рулем которого сидел настоящий бог – красавец с ниспадающими на плечи длинными светлыми волосами. Я мгновенно узнала его и, не раздумывая ни секунды, пристроилась и довольно безрассудно стала прижимать его автомобиль к обочине дороги.