Рок-н-ролл теперь, казалось, полностью вышел из подполья, он был повсюду. Раньше о таком количестве концертов никто и мечтать не смел, своим громким звуком и ярким светом они выплескивались из залов и клубов прямо на улицы. За это время «Игры» дважды сыграли во Дворце молодежи, и оба раза я присоединялась к ним на две номера: Keep on Traveling – их песня, к которой я написала английский текст[140], и битловская Back in the USSR с припевом на русском языке.
«Абратна в Эсэсэсэр!» – орала я микрофон. Я действительно вернулась – в своей огромной черной футболке, крутой широкополой черной шляпе и с бубном в руках. Под нами колыхалось море горячих тел и улыбающихся лиц, и никто и ничто больше не мог нам помешать. С «Играми» мне нравилось играть больше всего – их жесткий рок с изрядной примесью панка идеально подходил мне и наполнял мою душу. Мы практически не репетировали, и песни сами вели нас в самые разные направления. Лучшую школу для обучения мастерству живого выступления трудно было придумать.
После этого концерта я дала интервью русскому телевидению о Red Wave. Вечером того же дня, увидев себя на экране телевизора, я впервые ощутила себя реальным человеком. Я не должна больше прятаться по углам, шарахаться от подозрительных людей и автомобилей и притворяться немой. Я вышла из подполья – и, черт побери, мне показалось, что у меня выросли крылья.
«Сегодня в 12 часов дня Ленинград принял участие в ”Волне мира“. Здесь, в Ленинградском Дворце молодежи, проходит концерт, в котором среди прочих выступает и Джоанна Стингрей. Привет, Джоанна! Вот у нас в руках выпущенная вами пластинка ”Красная волна“. Это волна мира!»
На следующий вечер Коля Михайлов впервые объявил о моем выступлении на сцене рок-клуба. Юрий на своей белой гитаре Fender, Игорь Тихомиров[141] на басу, Сергей на клавишах и Африка с Густавом на барабанах. Они уже начали играть мою песню «Lonely Boy», когда я появилась под восторженные крики толпы – в черной кожаной куртке, на спине которой красовались советский и американский флаги, и с огромной, болтающейся прямо у подбородка серьгой в виде красной звезды с американским флагом посередине. Всю свою душу я вложила в это выступление и чувствовала невероятную гордость от того, что я на сцене рядом с моими самыми любимыми в мире людьми.
Вторым номером в этом концерте стала наша совместная с Борисом Modern Age Rock n’ Roll. В самом конце ее был особенно запомнившийся мне момент: у Юрия зафонила гитара, а я в прыжке вскинула ногу так высоко, что она оказалась прямо у меня перед лицом. «Вот она я», – подумалось мне. Наконец-то я открыла себя для себя самой, поняла, кто я и кем я хочу быть.
Перед следующей песней – Turn Away, которую я написала с Сергеем, гитарный усилитель надо было подправить. Пока мы ждали, в зале раздался истошный вопль: «Перестройка!!!». Обернувшись, я увидела парня с высоко вскинутой вверх и сжатой в кулак рукой.
«Рок-н-ролл!!!» – ответил ему уже целый хор голосов.
«Асса!!!»
«Стингрей!!!».
Turn Away я пела для них всех. Это настоящий рок-н-ролл, а музыканты у меня были настолько хорошие, что даже всего лишь после пары полуимпровизированных репетиций они сумели поставить на уши весь зал. Затем мы сыграли Steel Wheels – еще один плод нашего совместного с Борисом творчества, вслед за ней – мою версию Back in the USSR, на припеве которой ко мне присоединились Костя и Слава Задерий.
В зале началось настоящее безумие, выскочившие на сцену панки устроили переросший в толкотню и драку танец. Все были в восторге, панковская энергия – неуемная и заразительная – захватила всех.
На десерт мы приберегли песню Виктора «Двигайся, двигайся, танцуй со мной». И я, и Сергей нацепили на себя гитары, я пыталась воспроизвести те три аккорда, которые успела выучить, а Сергей просто сиял от счастья. Мы не столько играли, сколько прыгали, бегали и орали, заведенные подпевавшей нам в полный голос толпой.
Последнее, что я помню, уже в самом конце, когда музыка практически затихла, из толпы раздался крик с сильным русским акцентом: «I love you, Joanna!».
Это было так прекрасно, что голос этот и по сей день, будто это было вчера, звучит у меня в ушах. «I love you too, – хотелось закричать мне в ответ. – I love you all!».
Глава 41Знакомство с родителями[142]
– Что важнее для сближения Америки и СССР? Политика, экономика или культура?
– Ну, во-первых, я считаю, что музыка выше политики, – отвечаю я. – Я всегда считала, что если Горбачев и Рейган станут танцевать под рок-музыку, они продвинутся куда дальше, чем сидя за столом переговоров.
В 1987 году в СССР было всего два телевизионных канала, которые смотрела вся огромная 250-миллионная страна. Меня пригласили на новую популярную программу «Музыкальный ринг»[143], где я должна была открывать рот под запись своих песен и отвечать на вопросы аудитории. Публика была самая что ни на есть разношерстная: госслужащие, рок-фаны, обычные советские граждане с круглыми лицами и в темных костюмах. Это была, пожалуй, крупнейшая платформа, на которой тебя могли услышать и увидеть в те годы перестройки.
– Что такое рок-музыка? – услышала я еще вопрос из зала. – Пища для ума? Для чего она нужна? Что в ней главное: душа, ум, развлечение или всего понемногу?
– Я думаю, что рок-музыка это в первую очередь энергия. Она и для ума, и для ног, и для души. Но это очень мощное оружие. Это самый простой способ показать людям во всем мире, что нас связывает.
Когда кто-то сказал, что в музыке, которую мы исполняем, мало национальной самобытности, «нашей русской природы», Курёхин не выдержал: «Как вы хотя бы приблизительно представляете себе национальную самобытность советского рока? Когда я пишу, я не думаю о том, какая это музыка – национальная или не национальная. Мне нравится та музыка, которую я пишу, и если она исполняется, то я очень рад, что она исполняется. Я считаю себя русским человеком, и поэтому моя музыка национальная. Я занимаюсь музыкой 28 лет и слушаю музыку разную: русскую, американскую, “Битлз“. Я живу в огромном музыкальном универсуме, но я русский человек».
Если для меня не было ничего зазорного в том, чтобы воспользоваться любой возможностью разъяснить свою позицию, то Сергей не выносил вопросы, которые он считал наивными или глупыми. В глазах его начинали сверкать молнии, он быстро заводился, но так же быстро остывал – ему было скучно опровергать надуманные обвинения и отвечать на безграмотные утверждения.
Тот выпуск «Музыкального ринга» я смотрела дома у Юрия вместе с ним и его родителями, на их маленьком черно-белом телевизоре. Ощущение было такое, будто на экране я вижу не себя, а кого-то другого: смелого, яркого, сильного. Мне нравилось, кем я стала в России. Даже сжатые до микроскопического размера, даже на монохромном экране наши с Юрием лица светились любовью друг к другу: мы не только пели вместе, но и постоянно обменивались взглядами. Склонив голову ему на плечо, я с восторгом и изумлением следила за происходящим в телевизоре.
К моменту приезда моих родителей в Ленинграде началась уже настоящая русская зима. Мать в огромной шубе вышла из самолета с букетом в одной руке и маленьким букетиком ландышей, которому суждено было стать бутоньеркой на свадебном костюме Юрия, – в другой. Оба букета были завернуты в пластиковые конверты, на дне которых в серебряной фольге плескалась вода.
– Ты с ума сошла?! – с изумлением воскликнула я, увидев это необыкновенное зрелище. – Ты это везла через океан и два континента?!
– Ну, посмотри, разве это не прелесть? – когда мать была в ударе, даже самые завиральные ее идеи остановить никто не мог. Понятно, в кого я такая уродилась.
Никогда не забуду, как мы ехали с родителями в Купчино и как я пыталась понять, что они думали об унылом пейзаже ленинградской городской окраины. Фред был одет в превосходный костюм с галстуком, а мать, как фарфоровая статуэтка, была завернута в элегантную черную шубу. Они были воплощенное изящество и стиль, особенно рядом со мной, в бесформенной куртке и с черным чокером, на котором висел старинный медальон, где я хранила нашу с Юрием фотографию. Когда, войдя в подъезд дома Юрия, мы втроем пытались втиснуться в промозглый, крохотный лифт, в глазах у матери я увидела тревогу. «Куда, черт побери, нас занесло?» – прочла я ее мысль. Лифт тронулся, но уверенности в том, что он довезет нас до нужного этажа, не было. Он кашлял и дергался, как гриппозный младенец. Когда мы все же добрались до последнего этажа, Фред, обожавший приключения и подобного рода непредвиденные ситуации, от всей души расхохотался.
Дверь нам открыли Юрий и Виктор. Оба, как и я, с ног до головы в черном. Они обволокли нас, как звезды ночное небо, – теплыми руками и глазами. К приходу моих отца и матери родители Юрия тоже приоделись – Ирина была в свитере и спрятанной под фартуком мягкой юбке, а Дмитрий в темных брюках, белой рубашке и галстуке. Глядя на две родительские пары, я не могла не поразиться: мы все похожи друг на друга. Мы могли быть где угодно в мире, но ситуация остается неизменной: родители смущенно пожимают друг другу руки, а молодые влюбленные улыбаются.
– Пахнет просто превосходно, – сказала мать в ответ на жест, которым Ирина пригласила всех отведать приготовленный ею в честь предстоящей свадьбы ужин. Пока накрывали на стол, я провела родителям небольшую экскурсию по трем комнатам, в которых мы жили вчетвером. Я понятия не имела, что они при этом думали. Огромный дом моих родителей выглядел скорее как музей: всегда безукоризненно, сверкающе чист, а на свежевыкрашенных стенах – уникальные произведения искусства, убранные в роскошные рамы.
– Замечательно! – сказал Фред, пораженный свободно болтающимся деревянным сиденьем унитаза и подвешенной к сливному бачку старой цепью.