[69] едет по бульвару Вентура[70]. Оба поют, и с экрана, вокруг которого мы все сгрудились, на нас полилось голубое небо и яркое солнце – острый контраст с ленинградским холодом, избавиться от которого не удавалось даже в помещении.
На следующий день, 1 января, вместе со всей моей американской командой и группой «Кино» мы поехали на ночном поезде в Москву и прямо с вокзала отправились к Саше Липницкому, нашему хорошему другу, занимавшемуся продажей икон. Ди, Джеффри и Деб поехали на автобусную экскурсию по городу, а я тусовалась с «киношниками». В это время как раз разгорелся скандал: пошли слухи, что новое здание американского посольства, которое строили русские, было напичкано прослушивающей аппаратурой. Гид эти слухи категорически отрицал.
– О’кей, друзья, – сказала я на следующий день Джеффри, Ди и Деб. – Мне нужно остаться с «Кино» в Москве, но мой друг Биг Миша[71] проводит вас на вокзал. Проблем никаких не будет.
Ближе к полуночи, под сияющим на звездном московском небе полумесяцем, Миша посадил моих друзей в поезд, строго-настрого наказав им по-английски не говорить. Поезд был из дешевых, а иностранцы должны были ездить в других, куда более дорогих поездах. Деб ехала в одном вагоне, Ди и Джеффри – в другом.
– Мои друзья очень устали и хотят спать, – пояснил Миша проводнику, – так что, пожалуйста, не беспокойте их.
Однако вскоре в полной темноте Ди и Джеффри услышали стук в дверь своего купе. Они открыли и увидели что-то говорящего им по-русски проводника. В ответ они испуганно и беспомощно заморгали.
– Nyet, – наконец произнес Джеффри.
Проводник прищурился, пытаясь в темноте разглядеть пассажиров в глубине темного купе. Не говоря ни слова, он исчез.
– Что нам делать? – испуганно прошептала Ди.
Вскоре проводник опять постучал и протиснулся в полуоткрытую раздвижную дверь.
– Все, крышка нам, любовь моя, – прошептал Джеффри жене.
Он встал и, подняв в знак капитуляции руки вверх, произнес:
– Ya ne gavorite parooski.
Видно было, как у него под рубашкой колотится зашедшееся от страха и волнения сердце.
Ди стала лихорадочно доставать из сумки и пихать в руки проводнику сигареты, шариковые ручки, колготки, умоляя:
– Пожалуйста, не высаживайте нас в русскую тундру! Пожалуйста!
Проводник, увидев испуганные лица и кучу подарков, расхохотался:
– Да я всего лишь хотел спросить, нужна ли вам квитанция!
Утром, промерзшие и усталые, они перегрузились из поезда в ленинградское метро и поехали в отель к дожидающемуся их там прокатному автомобилю.
– Ну ладно, – сметая снег с запорошенного синего Volvo, сказала Ди. – А каковы шансы, что эта крошка вообще заведется?
По непонятным дорожным указателям на кириллице они кое-как выбрались из города и доехали до границы.
– Боже, надеюсь, они меня выпустят, – произнесла вдруг из глубины своего заднего сиденья Деб. – У меня в паспорте нет никакого штампа, никакой отметки, что я въезжала в страну.
– Что?! – Джеффри в ужасе ударил по тормозам, но они были уже слишком близко к пограничному пункту, чтобы разворачиваться. – Деб, скажи, пожалуйста, как это могло получиться?
– Не знаю, – растерянно ответила она, откидывая нависшие на глаза волосы. – Никто у меня паспорта и не спрашивал.
– Чудно! – произнес Джеффри, наблюдая за приближающимися к машине пограничниками. – У тебя нет никаких отметок в паспорте, а я сижу за рулем машины, которая была взята напрокат на другое имя и к тому же не имела права покидать территорию Финляндии.
– Ну что же, погибать – так всем вместе, – беззаботно пропела Ди.
Каким-то чудом моим друзьям удалось все-таки выбраться из страны. И много лет спустя мы по-прежнему со смехом вспоминаем то непредсказуемое, рискованное дело, в которое ввязались за «железным занавесом».
– Представить не могу, как ты там выдерживаешь больше месяца, – сказал мне как-то Джеффри, когда за ужином в Беверли-Хиллз мы вспоминали свои приключения.
– К холоду я так и не привыкла, – ответила я.
– Ой, а что, было холодно? Этого я даже не заметил, – Джеффри откинулся в кресле, греясь от горящего прямо у него за спиной камина. – Я был слишком занят, обменивая свои штаны на черном рынке и пытаясь контрабандой вывезти из Россию в Финляндию Volvo и Деб!
Глава 17Самое счастливое место на Земле
День, когда три мушкетера вновь воссоединились, в Лос-Анджелесе, как всегда, светило яркое солнце. Я поразила Юрия и Виктора, встретив их в аэропорту в роскошном лимузине с шампанским.
– Первая остановка – магазин Guitar Center! – торжественно провозгласила я, глядя, как они, развалившись в просторном салоне, рассматривают батарею бутылок в баре лимузина. Мне хотелось показать им как можно больше, сделать все, чтобы они почувствовали себя счастливыми. Для меня не было большей радости, чем смотреть, как они с улыбками до ушей высовываются из окон автомобиля и во все горло горланят свои песни.
Как и Борис, Виктор проторчал в магазине целый день, пробуя один за другим сверкающие яркими красками инструменты.
– Это место – как раз для таких, как ты, – с восхищением сказал ему менеджер магазина Даг Видерман.
– Такие, как я, – ответил Виктор из-под гривы своих волос, – как раз для таких мест, как это.
По дороге домой мы остановились в Беверли-Хиллз, и я сделала классный снимок друзей – темные глаза и точеные лица в тени пальм.
Ужинали мы в первый вечер в японском ресторане, где Виктор мог вдоволь насладиться своим любимым «цой-соусом», а на следующий день отправились на Венис-Бич[72] – смотреть на серферов, скейтеров и праздную толпу молодежи, жующей корндоги[73] и курящей травку. Мы не пропустили ни одного хиппистского магазина, катались верхом, вместе с моей бабушкой лакомились лобстерами в знаменитой «Пальме»[74] и расслаблялись в пляжном доме моих родителей в Малибу.
– Смотрите, дельфины! – громко закричала я, стоя на огромной террасе с видом на небесно-голубой океан, простирающийся до горизонта. Не услышав ответа, я повернулась и увидела, что Виктор и Юрий, завернувшись в махровые халаты, тихо дремлют в шезлонгах под ярким солнцем.
Виктор был явно рад оказаться в месте, где его никто не знает, никто не просит у него автографов и не хочет с ним сфотографироваться. Просто болтаться со своим лучшим другом – так, как это было до славы, – просто гулять по пляжу со мной и любоваться закатом над океаном.
На третий день я подготовила для них сногсшибательный сюрприз. Оба знали, что я никогда, ни при каких условиях, не готовлю – главным образом потому, что просто не умею. А тут я усаживаю их за обеденный стол, завязываю глаза салфетками и велю ждать.
Они не без оснований предполагают, что сейчас я сожгу дом.
– Так, быстро решаем, куда бежать, – громко говорит Юрию Виктор.
– Эй, я все слышу! – кричу им из кухни.
– Просто бежим нафиг, – отвечает Юрий, – бежим куда глаза глядят, без остановки.
Наконец я выношу из кухни огромную миску салата с сыром, курицей, помидорами, крутонами, листьями салата и сваренными вкрутую яйцами. Парни переводят взгляд с салата на меня и обратно и не могут поверить своим глазам. Еще я выставила на стол гроздья винограда, домашнее шоколадное печенье и бутылку вина.
– Ты кто такая? – спросил с набитым ртом Юрий. – И куда ты подевала мою жену?
Это был первый и последний раз в жизни, когда я готовила.
На следующий день мы отправились в Диснейленд. Когда мы подошли ко входу, на глаза у меня навернулись слезы. Мы с Виктором годами мечтали об этом дне: укромно приткнувшись вдвоем где-нибудь в уголке на очередной тусовке, бесконечно говорили о разнообразных аттракционах и лакомствах, которые ждут нас здесь.
– Джо, – прошептал он мне на ухо. – Мечта сбывается…
Такое ощущение, что передо мной был ребенок. Крупнейшая рок-звезда Советского Союза, кумир, герой, чуть ли не бог для миллионов своих фанов вот уже какой круг не слезал с карусели, а со счастливого лица не сходила улыбка до ушей. Все это было похоже на сказку!
Мы не пропустили, кажется, ни одного аттракциона. Моя любимая фотография – Юрий и Виктор под надписью «Диснейленд! Самое счастливое место на Земле!» На лице Виктора – та же детская улыбка до ушей.
Когда мы вернулись в город, я повела их к Фредерику Уайсману познакомиться с его известной на весь мир арт-коллекцией. В доме у него были тысячи работ: Генри Мур, Уорхол, Альберто Джакометти, Пикассо, Родченко, Роден, Дэвид Хокни, Виллем де Кунинг и Рой Лихтенштейн.
– Я покупаю то, к чему лежит мое сердце, – сказал он Виктору и Юрию. – Поэтому у меня такая необычная коллекция. Единственное, что объединяет все эти вещи, – это я сам.
Ребята, хихикая, переходили от работы к работе, задерживаясь у скульптур с обнаженной натурой.
Затем мы поехали на юг от Лос-Анджелеса к моему отцу, и всю дорогу, пока мы мчались по пустыне, Юрий с Виктором во все горло орали песни, перекрикивая несшуюся из автомобильных динамиков музыку.
Мой отец был ужасно рад гостям, расспрашивал их о жизни в СССР и безудержно хохотал над их саркастичными ответами.
– Давайте я вас всех сфотографирую, – предложила я.
Отец с гордостью уселся на диван между Юрием и Виктором, положив руки им на колени. После этого он отвез нас в ресторан на своем огромном коричневого цвета «кадиллаке».
– А водить кто-нибудь из вас умеет? – спросил он, когда, поужинав, мы опять усаживались в машину. Они оба разочарованно покачали головами. Отец кивнул, развернул машину, и мы подъехали к пустой автостоянке.