Васа! Это тот человек, о возвращении которого к мисс Баннер я молилась. Правда, потом я молилась, чтоб он держался от нас подальше, но, видимо, успела попросить Господа не так много раз.
Капюшон что-то пролаял Ибаню, а тот обратился ко мне:
«Маленькая мисс, этот джентльмен – знаменитый генерал-янки. Не это ли дом, где живут иностранцы, поклоняющиеся Господу?»
Я не ответила. Я вспомнила, что сказал человек, вернувшийся на Чертополоховую гору: генерал Капюшон предал хакка. Я увидела, что генерал уставился на мои ботинки. Он снова заговорил, и Ибань перевел:
«Дама, которая подарила вам эти кожаные туфли, хорошая подруга генерала. Она очень хочет его увидеть».
Так туфли на моих ногах привели двух мужчин к мисс Баннер. Ибань оказался прав. Она была счастлива видеть генерала Капюшона. Она обвила его шею руками и позволила поднять ее в воздух. Она сделала это прямо перед пастором Аминем и миссис Аминь, которые, хотя и были мужем и женой, никогда не прикасались друг к другу, даже в своей комнате, – так мне сказал Лао Лу. Поздно ночью, когда все должны были спать, но никто не спал, мисс Баннер открыла дверь, и генерал Капюшон проскользнул в ее спальню. Все слышали это, ведь у нас не было окон, только деревянные экраны.
Я так и знала, что мисс Баннер позовет генерала к себе. Ранее тем же вечером я открыла ей, что Капюшон предал народ хакка, так что он предаст и ее. Она очень рассердилась, как будто я говорила это, чтобы проклясть ее. Она сказала, что генерал был героем, что он оставил ее в Кантоне только для того, чтобы помочь Почитателям Господа. Тогда я пересказала то, что поведал человек, вернувшийся на Чертополоховую гору: генерал Капюшон женился на дочери китайского банкира из-за золота. Она сказала, что мое сердце – гниль, а мои слова – черви, питающиеся сплетнями, и если я поверю в эти гадости про генерала, то перестану быть ее верной подругой.
Я спросила:
«Если вы во что-то уже верите, разве можно резко остановиться? Если вы уже чья-то верная подруга, как можно перестать ею быть?»
Она не ответила.
Ночью я услышала звук музыкальной шкатулки, которую ей в детстве подарил отец. Я слушала музыку, от которой слезы струились по щекам миссис Аминь, но сейчас под эту музыку мужчина целовал девушку. Я слышала, как мисс Баннер ахает снова и снова. Ее счастье было так велико, что вылилось через край, просочилось в мою комнату и обернулось слезами печали…
Я снова начала стирать у Гуань дома. Обычно стиркой у нас занимался Саймон – это было одним из приятных моментов в браке. Ему нравилось убираться в доме, застилать свежие простыни и разглаживать их на кровати. С тех пор как он ушел, мне пришлось самой стирать свою одежду. В подвале моего дома есть прачечная самообслуживания, но меня раздражает затхлый воздух и тусклый свет. Такая атмосфера плохо сказывается на моем воображении. Но и Гуань тоже подбешивает. Я всегда жду, пока не закончатся все чистые трусы. Тогда я гружу в багажник три мешка с бельем и еду на Бальбоа-стрит.
Даже сейчас, засовывая выстиранную одежду в сушилку Гуань, я вспоминаю об истории, которую она рассказала мне в тот день, когда я так надеялась на любовь. Когда она дошла до того, что радость перешла в печаль, я заявила:
– Гуань, я не желаю больше это слышать.
– А? Почему?
– Меня это бесит. Я не хочу портить себе настроение.
– Может быть, я тебе больше скажу, не бесись. Видишь, какую ошибку допустила мисс Баннер…
– Гуань, – перебила я, – я не хочу слышать о мисс Баннер.
Какая сила! Какое облегчение! Я была поражена, насколько Саймон сводил меня с ума. Я сумела противостоять Гуань. Я смогла сама решить, кого мне слушать и почему. Я могла бы быть с кем-то вроде Саймона, приземленным, логичным и здравомыслящим. Я никак не ожидала, что он тоже наполнит мою жизнь призраками.
Часть II
1Светлячки
В тот вечер, когда Саймон первый раз поцеловал меня, я наконец узнала правду об Эльзе. Весна подошла к концу, и мы гуляли по холмам за кампусом Беркли, покуривая травку. Была теплая июньская ночь, и мы наткнулись на место, где в дубах мерцали крошечные белые огоньки, как будто на дворе Рождество.
– У меня глюки? – спросила я.
– Это светлячки, – ответил Саймон. – Чудо, правда?
– Ты уверен? Вот уж не знала, что они живут в Калифорнии. Никогда раньше не видела!
– Может, какие-то студенты разводили их ради эксперимента, а потом отпустили.
Мы сидели на покрытом струпьями стволе поваленного дерева. Два мерцающих насекомых, петляя, летели навстречу друг другу, их влечение выглядело случайным, но предопределенным. Они вспыхивали и гасли, как крошечные самолеты, направляющиеся к одной и той же взлетно-посадочной полосе, все ближе и ближе, пока не слились на миг в маленький огонек, который затем погас.
– Вот и конец романтике, – улыбнулся Саймон.
Он пристально посмотрел на меня, а потом как-то неловко обнял за талию. Прошло десять секунд, потом двадцать, а мы не двигались. У меня горели щеки, сердце выпрыгивало из груди. Я поняла, что мы пересекаем границы дружбы, собираемся перепрыгнуть через забор и бежать куда подальше. И действительно, наши рты, как те светлячки, устремились навстречу друг другу. Я закрыла глаза, когда его губы коснулись моих. Мы, дрожа, попробовали поцелуй на вкус.
Как только я придвинулась ближе, чтобы Саймон мог обнять меня крепче, он выпустил меня из рук и, практически оттолкнув, забормотал извиняющимся тоном:
– О господи, прости. Ты мне правда нравишься, Оливия. Сильно нравишься. Это сложно… потому что…
Я скинула светлячка со ствола и тупо уставилась на него, пока тот копошился, лежа на спине.
– Видишь ли, когда я видел Эльзу в последний раз, мы ужасно поссорились. Она очень рассердилась на меня, и это была наша последняя встреча. Полгода назад. Дело в том, что я все еще люблю ее…
– Саймон, не нужно ничего объяснять. – Я встала на ватных ногах. – Давай просто забудем об этом, ладно?
– Оливия, сядь. Пожалуйста. Я должен тебе сказать. Я хочу, чтобы ты поняла. Это важно.
– Отпусти меня. Забудь, ладно? О черт! Просто притворись, что этого никогда не было!
– Подожди! Вернись! Сядь, прошу тебя. Оливия, я должен тебе сказать…
– Да на кой черт?!
– Потому что мне кажется, что я тебя тоже люблю.
У меня перехватило дыхание. Я бы предпочла, чтобы это признание не содержало в себе слова «кажется» и «тоже», словно бы я становилась частью эмоционального гарема. Но поскольку я потеряла голову, слова «люблю» оказалось достаточно, чтобы подействовать и как бальзам, и как приманка. Я послушно села.
– Если ты услышишь, что произошло, – сказал он, – может быть, ты поймешь, почему мне потребовалось так много времени, чтобы сказать, что я к тебе чувствую.
Мое сердце все еще бешено колотилось от странной смеси гнева и надежды. Мы просидели в нервном молчании в течение нескольких минут. Когда я была готова, я холодно процедила:
– Давай.
Саймон откашлялся.
– Эта ссора с Эльзой произошла в декабре, во время перерыва на четвертьфинал. Я вернулся в Юту. Мы планировали покататься на беговых лыжах в каньоне Литтл-Коттонвуд. За неделю до этого мы молились, чтобы выпал снег, и он повалил, как из грузовика, сугробы выросли в три фута…
– Она передумала и не захотела идти, – догадалась я, стараясь ускорить рассказ.
– Нет, мы пошли. Итак, мы ехали вверх по каньону и говорили о принципах соглашения об уровне обслуживания и о том, делает ли раздача еды бедным вымогательство и ограбление банков менее предосудительными. Ни с того ни с сего Эльза спросила меня: «А как ты относишься к абортам?» И я подумал, что ослышался, и переспросил: «К когортам? К каким еще когортам?» Она ответила: «Нет, к абортам». Поэтому я начал: «Слушай, мы с тобой говорили ранее о процессе Роу против Уэйда[32], решение оказалось не слишком…» Она оборвала меня на полуслове: «Что ты правда чувствуешь по этому поводу?» – «В смысле „чувствуешь“?» – не понял я. Она произнесла медленно, выговаривая каждый слог: «В эмоциональном плане. Что ты чувствуешь?» Я ответил, что в эмоциональном плане мне по барабану. Тогда она взорвалась: «Да ты даже не задумался! Я же не о погоде тебя спрашиваю, а о жизнях! Я говорю о реальной жизни женщины и потенциальной жизни в ее утробе!»
– Это была истерика! – Я с радостью подчеркнула, что у Эльзы была взбалмошная натура.
Саймон покивал.
– Короче, она выскочила из машины чуть ли не на ходу, злющая, и встала на лыжи, а перед тем, как уехать, выкрикнула: «Я беременна, дубина! И я не собираюсь оставлять ребенка и портить себе жизнь. Но меня гложет мысль о необходимости убить его, тогда как ты сидишь тут и улыбаешься. Ему, видите ли, по барабану!»
– Господи, Саймон! А как ты должен был догадаться?
Про себя я подумала, что Эльза хотела женить его на себе и поставила перед фактом, но Саймон отказался. Вот и молодец.
– Я был ошарашен, – продолжил Саймон. – Я же ни о чем не знал. Мы всегда предохранялись.
– Думаешь, она специально залетела?
Он нахмурился и решительно заявил:
– Она не такая!
– И что ты сделал?
– Нацепил лыжи и поехал за ней. Я постоянно кричал, чтобы она подождала, но она миновала гребень горы и скрылась из вида. Помню, как красиво было в тот день. Знаешь, никогда и не подумаешь, что такие ужасные вещи могут происходить в такую великолепную погоду. – Он горько рассмеялся.
Я-то думала, что это всё – с того дня они с Эльзой не виделись, конец истории и теперь пора перелистнуть страницу – со мной.
– Ну, – сказала я, пытаясь придать голосу нотки сочувствия, – самое меньшее, что она могла сделать, это дать вам возможность обсудить ситуацию, прежде чем сбегать от тебя.
Саймон подался вперед и закрыл лицо руками.
– О боже! – выдавил он страдальческим тоном.