а музыка. Внутри лежала упаковка чая.
– Пусть хорошие чувства длятся долго, – объяснила Гуань и многозначительно посмотрела на меня.
Первые семь лет нашей супружеской жизни мы с Саймоном соглашались по каждому вопросу, следующие семь лет, наоборот, скандалили по малейшему поводу. Причем мы не спорили, как они с Эльзой, по всяким важным вопросам, таким как нормы отправления правосудия, правовая защита интересов и реформа социального обеспечения. Мы грызлись по мелочам: будет ли еда вкуснее, если нагреть сковороду перед тем, как наливать в нее оливковое масло? Саймон считал, что да, я категорически не соглашалась. Мы не закатывали ужасных сцен, но часто ссорились, словно по привычке. В итоге враждебности в наших отношениях стало лишь чуть меньше, чем любви. Что касается надежд, мечтаний, тайных желаний, мы не могли говорить о них. Они были слишком расплывчатыми, слишком пугающими, слишком важными, а потому так и остались внутри нас, разрастаясь, как раковая опухоль, когда тело пожирает само себя.
Оглядываясь назад, я поражаюсь, как долго продлился наш брак. Меня удивляли чужие браки, например наших друзей, если они тянулись по привычке или из-за какой-то странной комбинации страха, перерастающего в надежду, а затем надежды, высвобождающей страх. Я никогда не думала, что наш брак хуже, чем у других. В некоторых отношениях я чувствовала, что наша семейная жизнь куда лучше, чем у большинства. Мы были красивой парой на званых обедах. Мы держали свое тело в форме, вели нормальную сексуальную жизнь. А еще нас объединял наш собственный бизнес, связи с общественностью, в основном для некоммерческих и медицинских организаций.
За годы работы у нас появился постоянный список клиентов: Национальный фонд помощи больным с почечной недостаточностью, Фонд исследования опухолей головного мозга, Фонд помощи четвероногим друзьям, пара больниц и один прибыльный клиент – дешевая клиника, которая настаивала на размещении печатной рекламы с использованием огромного количества фотографий до и после липосакции женских ягодиц.
Мы с Саймоном работали из комнаты в нашей квартире. Я была по совместительству фотографом, дизайнером и художником по растушевке. Саймон – копирайтером, менеджером по работе с клиентами, закупщиком печатной продукции и отделом дебиторской задолженности. В вопросах эстетики мы относились друг к другу с большим уважением. Мы достигали согласия в том, что касалось макетов брошюр, размеров шрифтов и заголовков. Мы были чрезвычайно профессиональны.
Друзья считали, что нам повезло. И в течение многих лет я хотела верить, что нам повезло до такой степени, до какой они завидовали нам. Я решила, что наши ссоры – лишь незначительные раздражители, типа заноз или вмятины на машине, которые достаточно легко удалить, как только дойдут руки.
А потом, почти три года назад, Дадли, мой крестный отец, отставной бухгалтер, которого я не видела с детства, умер и завещал мне акции небольшой компании, занимавшейся генными технологиями. Когда он умер, они ничего не стоили. Но к тому времени, когда душеприказчик передал пакет акций, компания вышла на открытый рынок, акции несколько раз дробились, и благодаря коммерческим чудесам ДНК у нас с Саймоном появилась весьма внушительная сумма, чтобы приобрести приличный дом в хорошем районе, несмотря на завышенные цены на недвижимость в Сан-Франциско.
И тут мама предложила мне разделить удачу с братьями и Гуань. В конце концов, как подметила она, Дадли был папиным другом, а не моим. Она была права, но я надеялась, что Кевин, Томми и Гуань поблагодарят и откажутся. Ага, держи карман шире! Больше всего меня удивила Гуань. Она улюлюкала и танцевала, как участница «Колеса Фортуны», которой выпал сектор «Приз». После того как мы разрезали пирог наследства и отправили здоровенный кусок на налоги, у нас с Саймоном хватило средств для первоначального взноса за скромный дом в сомнительном районе.
В итоге поиски дома заняли больше года. Саймон предложил приобрести дом 1950-х годов, требующий ремонта, в затянутом туманом районе Сансет, который, по его мнению, мы могли бы продать через несколько лет, удвоив инвестиции. Я положила глаз на потрепанный дом в викторианском стиле в многообещающем Бернал-Хайтс, который можно было бы облагородить и сделать уютным, рассматривая приобретение не как инвестицию, а как «дом, милый дом».
– Хочешь сказать «хибара, милая хибара», – сказал Саймон после осмотра одного такого строения.
Мы не сходились во взглядах на то, что называли «светлое будущее». Будущее, конечно, зависело скорее от нас с Саймоном. Мы оба понимали, что жизнь в этой дыре потребует от нас нового витка страсти, когда имеет значение только возможность счастливо прижаться к любимому в тесной двуспальной кровати. Мы же с Саймоном давно перешли на кровать королевских размеров и такое же одеяло с индивидуальным электрическим подогревом для каждого.
Как-то раз туманным летним воскресеньем мы заметили вывеску, рекламирующую кооперативный дом из шести квартир на окраине фешенебельного района Пасифик-Хайтс. Под окраиной я подразумеваю, что дом стоял на задворках соседского шика. Задняя часть здания выходила уже на Вестерн-Аддишн, и там окна и двери были закрыты стальными антивандальными решетками. Всего-то три квартала и две налоговые категории от лучших улиц Пасифик-Хайтс, населенных семьями, которые могли позволить себе помощников по выгулу собак, экономок и два летних дома.
В общем холле Саймон взял рекламный буклет, испещренный пафосными рекламными объявлениями.
– «Роскошный двухуровневый кооперативный дом в Нижнем Пасифик-Хайтс, – прочитал он вслух. – Расположен в престижном, некогда грандиозном викторианском особняке, построенном в тысяча восемьсот девяносто третьем году весьма известным архитектором Арчибальдом Мейхью».
Удивительно, но листовка рекламировала десять комнат и парковочное место, и все это по цене, лишь немного превышающей наш бюджет. Все остальные дома, что мы смотрели в нашей ценовой категории, имели не более пяти-шести комнат и никаких гаражей.
Я позвонила в звонок пятой квартиры.
– Отличная цена, учитывая соседство! – заметила я.
– Это даже не кондоминиум, – буркнул Саймон. – По слухам, в этих кондоминиумах жильцам предписывают жить по дебильным правилам вплоть до того, что принуждают изменить яркость лампочек.
– Посмотри на перила. Интересно, это настоящее дерево? Разве не здорово!
– Ненастоящее. Взгляни на рисунок древесины. Слишком правильный.
Поскольку Саймон, похоже, не испытывал интереса к этому месту, я собиралась предложить уйти, но тут на лестнице раздались быстрые шаги, и мужской голос выкрикнул: «Секундочку!» Саймон небрежно сжал мою руку в своей. Я не могла вспомнить, когда он делал это в последний раз. Несмотря на критику, ему, должно быть, понравилось здание, раз он собрался выдать нас за счастливых супругов, весьма устойчивых в финансовом отношении, достаточно стабильных, чтобы продержаться до конца срока депонирования.
Агентом по недвижимости и автором рекламного объявления оказался опрятно одетый лысеющий молодой мужчина, которого звали то ли Лестер Роланд, то ли Роланд Лестер. У него была раздражающая привычка часто откашливаться, отчего создавалось впечатление, что он либо врет как сивый мерин, либо собирается сделать неловкое признание. Он вручил нам визитку.
– Вы уже приобретали недвижимость в этом районе, мистер и миссис?..
– Бишоп. Саймон и Оливия, – ответил Саймон. – Мы сейчас живем в районе Марина.
– Тогда вы знаете, что это один из лучших районов города.
Саймон напустил на себя пресыщенный вид.
– Пасифик-Хайтс, но не Вестерн-Аддишн.
– О, да вы профи! Хотите взглянуть на подвал для начала?
– Да! Давайте по-быстрому всё осмотрим.
Лестер добросовестно показал нам отдельные счетчики, баки для горячей воды, общий котел и медные трубы, на что мы с видом знатоков уклончиво мычали.
– Как вы заметили, – Лестер снова откашлялся, – фундамент – это оригинальный кирпич.
– Неплохо. – Саймон одобрительно кивнул.
Лестер нахмурился и помолчал.
– Я специально упомянул об этом, поскольку… – он кашлянул, – как вы, возможно, уже знаете, большинство банков не идут на финансирование строительств зданий с кирпичным фундаментом. Из страха землетрясений, знаете ли. Но владелец готов оформить повторную закладную по конкурентным рыночным ставкам, если, конечно, вы нам подойдете, разумеется.
Ага, подумала я, вот теперь понятно, почему так дешево.
– Со зданием какие-то проблемы?
– Ну что вы! Никаких! Разумеется, дом пережил обычную осадку фундамента, из-за чего кое-где имеются трещины, но такие морщины есть у всех классических зданий. Нам бы всем так прекрасно выглядеть в сто лет! И прошу заметить, что наш слегка подштукатуренный старичок пережил землетрясение восемьдесят девятого, я уж молчу про тысяча девятьсот шестой![39]
Лестер говорил слишком уж пафосно, а я учуяла неприятный запах сырости. В углах высились кучи старых чемоданов, изъеденных мышами, потрескавшихся и покрытых пылью. В другом складском помещении была свалена в кучу целая груда ржавых железяк – какие-то автомобильные детали, штанги, металлический ящик для инструментов – памятник переизбытку тестостерона у одного из предыдущих арендаторов.
Саймон отпустил мою руку.
– К квартире прилагается только одно парковочное место в гараже, – сказал Лестер. – Но, к счастью, во второй квартире живет слепец, и вы можете арендовать его место для второй машины.
– Сколько стоит? – спросил Саймон.
А я брякнула:
– У нас нет второй машины.
Лестер по-кошачьи безмятежно взглянул на нас обоих, а затем сказал мне:
– Это все упрощает.
Мы поднялись по узкой лестнице.
– Я провожу вас через черный ход, который когда-то был лестницей для прислуги, он ведет к свободной квартире. Да, кстати, в паре кварталов вниз – то есть в шаговой доступности! – расположена потрясающая частная школа, прямо-таки великолепная. К третьему классу эти чертенята знают, как разобрать на винтики триста восемьдесят шестой компьютер и обновить его до четыреста восемьдесят шестого. Невероятно, чему могут научить детей в наши дни!