Когда мы добрались до дома, Саймон плюхнулся на кровать.
– Ты сегодня такая тихая. Что-то не так?
– Нет, – соврала я, а потом добавила: – Ну… вообще-то я не знаю.
Я села на свою сторону кровати и начала листать каталог товаров, ожидая, что он задаст еще один вопрос. Теперь Саймон переключал каналы со скоростью раз в пять секунд: сводка новостей о похищенной маленькой девочке, мыльная опера на испанском, мускулистый мужчина, продающий тренажеры. Мимо меня проносились лоскуты телевизионной жизни, и я пыталась собрать свои эмоции в какую-то логическую цепочку, понятную Саймону. Но то, что я подавляла, застряло комком в горле. Включая тот факт, что мы не могли открыто говорить о бесплодии Саймона, хотя не могу сказать, что в данный момент нашей жизни я мечтала о детях.
А еще и жуткие звуки в доме, хотя мы притворялись, что все нормально. И Эльза, чье имя мы не могли упоминать, была везде, включая мои воспоминания о вранье Гуань во время того спиритического сеанса и чертову музыку, которую без конца проигрывал Саймон. Я задохнусь, если что-то кардинально не поменяю в своей жизни. Между тем Саймон так и прыгал с канала на канал.
– Ты знаешь, как это бесит? – со злостью спросила я.
Саймон выключил телевизор, перекатился на другой бок и положил подбородок на согнутую руку.
– Так что не так? – Он выглядел обеспокоенным.
У меня сжался желудок.
– Просто я порой размышляю: и это всё? Что с нами будет через десять, двадцать лет?
– О чем ты говоришь?
– Мы живем в старомодном домишке, миримся с шумами, не обращаем внимания на дешевую люстру. Наш брак словно бы зачерствел. Мы ходим в один и тот же ресторан. Мы говорим одни и те же слова. Одна и та же ерунда снова и снова.
Он выглядел озадаченным.
– Я хочу, чтобы мне нравилось то, что мы делаем как пара, – продолжала я. – Мне хочется, чтобы мы были ближе.
– Да куда уж ближе, мы и так вместе двадцать четыре часа в сутки.
– Я не про работу! – Я чувствовала себя как маленькая девочка, вспотевшая, голодная, уставшая оттого, что я не могу высказать, чего в действительности хочу. – Я говорю про нас! Вот что важно! Мне не нравится, что мы никуда не развиваемся и обрастаем плесенью.
– Лично мне так не кажется.
– Просто признай, что наша совместная жизнь не станет лучше через год. Она станет хуже! Посмотри на нас! Что нас объединяет, кроме того, что мы вместе работаем, смотрим одни и те же фильмы и лежим в одной постели?!
– Да ладно тебе! Ты просто в депрессии!
– Разумеется! Потому что я вижу, куда мы катимся. Я не хочу, чтобы мы стали похожи на супругов, которых видели сегодня в ресторане, – смотрят в тарелку и бубнят: «Как тебе паста?» Мы ведь с тобой не разговариваем!
– Мы сегодня говорили.
– Ну да. О том, что наш новый клиент – неонацист. О том, что надо больше откладывать на пенсионный счет. О том, что правление кооператива хочет поднять взносы. Это ненастоящий разговор! Это ненастоящая жизнь! Это не то, что мне важно.
Саймон игриво провел мне по колену.
– Только не говори, что у тебя кризис среднего возраста. Мне казалось, что это примета семидесятых. У современных людей есть прозак.
Я стряхнула его руку.
– Оставь этот снисходительный тон.
Он положил руку обратно.
– Да ладно, я шучу.
– Тогда почему ты всегда шутишь о важных вещах?
– Эй, ты не одна такая. Я тоже думаю о своей жизни, ну знаешь, как долго мне заниматься тем, что действительно важно.
– Да? – Я усмехнулась. – И что же для тебя важно?
Он сделал паузу.
– Ну же, выкладывай! – Я представила, что он собирается сказать: бизнес, дом, достаточно денег, чтобы выйти на пенсию пораньше.
– Писать, – наконец выдавил он.
– Ты и так уже пишешь.
– Я не про то, что пишу сейчас. Ты действительно думаешь, что я только этим и грежу – писать брошюры о холестерине и высасывании жира из дряблых бедер? Не смеши мои тапочки!
– Что тогда писать?
– Рассказы. – Саймон выжидающе уставился на меня.
– Какие? – Я решила, что он это прямо сейчас сочинил.
– Рассказы из реальной жизни, о людях здесь или в других странах, Мадагаскар, Микронезия, один из тех островов в Индонезии, куда не ступала нога ни одного туриста.
– Журналистика?
– Очерки, художественная литература, все, что позволяет мне писать о том, как я вижу мир, как я в него вписываюсь, решать накопившиеся вопросы… Это трудно объяснить. – Он выхватил каталог из моих рук.
Я отобрала его.
– Отдай!
Мы снова ссорились.
– Ладно! Хочешь – пестуй свою чертову депрессию! – взорвался он. – Мы не идеальны. Мы совершаем ошибки. Мало общаемся? Это делает нас несчастными? Мы что, бездомные, больные или у нас бессмысленная работа?
– То есть мне надо утешаться: ой, кому-то еще хуже, чем мне. Я кто, по-твоему? Поллианна?[40]
– Черт! Чего ты хочешь?! – рявкнул он. – Что тебя осчастливит?
Я чувствовала себя застрявшей на дне колодца желаний. Я отчаянно пыталась выпалить то, что хотела, но не знала, что это. Зато я знала, чем это не было. Саймон откинулся на подушку, скрестив руки на груди.
– Жизнь – это всегда гребаный компромисс, – процедил он незнакомым мне тоном. – Не всегда получаешь то, что хочешь, независимо от того, насколько ты умен, усерден в работе и хорош. Это миф. Мы все трепыхаемся из последних сил. – Он цинично рассмеялся.
И тут я выпалила то, что боялась озвучить:
– И мне надоело быть паршивой заменой Эльзы.
Саймон сел в кровати.
– Какое, черт возьми, Эльза имеет к этому отношение?
– Никакого. – Я вела себя глупо и по-детски, но уже не в состоянии была остановиться. Прошло несколько напряженных минут, прежде чем я продолжила: – Зачем крутить без конца чертов компакт-диск и каждому встречному-поперечному сообщать, что она была твоей девушкой?
Саймон уставился в потолок, а потом резко вздохнул – сигнал, что он вот-вот сдастся.
– Что происходит?
– Я просто хочу, чтобы мы жили лучше. Вместе. – Я не могла взглянуть ему в глаза. – Я хочу быть важной для тебя. Хочу, чтобы ты был важен для меня… Хочу, чтобы мы вместе мечтали.
– Ага, и о чем же?
– В том-то и дело, что я не знаю. Вот об этом и хочу поговорить. Мы так давно ни о чем не мечтали, что уже забыли, каково это.
Мы никуда не сдвинулись. Я сделала вид, что изучаю каталог. Саймон пошел в ванную. Вернувшись, он сел на кровать и обнял меня за плечи. Я ненавидела себя за то, что плакала, но не могла остановиться.
– Не знаю, не знаю… – рыдала я.
Он промокнул мне глаза салфеткой.
– Ничего, – утешал он меня, – завтра все устаканится.
Но его нежность повергла меня в еще большее отчаяние. Он обвил меня руками, я попыталась подавить всхлипы, делая вид, что успокоилась, потому что не знала, что еще делать. А потом Саймон сделал то, что делал всегда, когда разговор заходил в тупик, – мы занялись любовью. Я гладила его по волосам, чтобы он подумал, что я тоже этого хочу. А сама подумала: неужели он не беспокоится о том, что с нами будет? Почему его это не волнует? Мы обречены. Это лишь вопрос времени.
На следующее утро Саймон удивил меня. Он принес мне кофе в постель и объявил:
– Я размышлял о том, что ты сказала вчера. О том, чтобы мечтать вместе. Что ж, у меня есть план.
Идея Саймона заключалась в том, чтобы составить список желаний: что-то, что мы могли бы делать вместе, что позволило бы нам определить, как он это говорил, «креативные параметры» нашей жизни. Мы говорили откровенно и взволнованно. Мы сошлись во мнении, что мечта должна быть рискованной, но веселой, включать в себя экзотические путешествия, хорошую еду и, самое главное, возможность сотворить что-то эмоционально приятное. Мы не говорили о романтике.
– Это станет частью нашей мечты, – сказал Саймон. – Осталось только выяснить, как воплотить ее в жизнь.
В конце трехчасового обсуждения мы разработали предложение, которое хотели разослать по почте полудюжине журналов о путешествиях. Мы решили написать историю о деревенской кухне Китая, снабдив ее фотографиями, которая стала бы образцом для будущих статей о еде и местной культуре, возможно даже книги, лекционного тура или легла бы в основу сериала для кабельного телевидения. Это был лучший наш с Саймоном разговор за последние годы. Нет, он не до конца понял мои страхи и отчаяние, но постарался отреагировать должным образом. Я захотела мечту. Он предложил план. Разве этого было недостаточно, чтобы дать нам новую надежду? Я понимала, что у нас примерно одна миллионная доля процента шанса получить ответ из издательств. Но как только мы разослали письма по всей вселенной, я почувствовала себя лучше, как будто переключила старую жизнь в другой режим. Что бы ни было дальше, должно быть лучше.
Через несколько дней после нашей задушевной беседы с Саймоном мать позвонила мне и напомнила захватить к Гуань камеру. Я взглянула на календарь. Черт, я совсем забыла, что мы приглашены к ней на день рождения. Я побежала наверх, где Саймон смотрел лучшие моменты Суперкубка, растянувшись на ковре перед телевизором. Бубба лежал рядом и грыз игрушку.
– Мы должны быть у Гуань через час. Сегодня у нее день рождения.
Саймон застонал. Бубба сел, начал сучить передними лапами и скулить, чтобы мы достали его поводок.
– Нет, Бубба, ты должен остаться, – покачала головой я.
Он рухнул на пол, положив морду на лапы и глядя на меня горестными глазами.
– Посидим немного, – предложила я, – а потом улизнем пораньше.
– Ну-ну, – пробубнил Саймон, не сводя глаз с экрана. – Ты же знаешь Гуань. Она ни за что не позволит нам исчезнуть раньше.
– Но идти придется. У нее юбилей. Пятьдесят лет.
Я изучила книжные полки, чтобы найти что-нибудь, что могло бы сойти за подарок. Художественная книга? Нет, Гуань этого не оценит, у нее нет эстетического вкуса. Я заглянула в свою шкатулку с драгоценностями. Как насчет серебряного колье с бирюзой, которое я почти не ношу? Нет, мне его подарила жена брата, а она будет на вечеринке. Я спустилась к себе в кабинет и увидела там то, что нужно, – шкатулку, имитирующую черепаховый панцирь, чуть больше колоды ка