– Может, им с собой завернуть? – хмыкаю я.
Гуань замолкает, а потом смеется.
– Ха-ха-ха, смешно! Ты сочинила шутку! – Она щиплет меня за руку. – Несносная девочка! Жители иньского мира любят меня навещать, говорить о прошлых жизнях, как про банкет, где много-много вкусов. Они говорят, типа вот этой частью я насладился, а этой не очень-то, а вот эту съел слишком быстро, а эту почему не попробовал? Почему я позволил куску жизни испортиться и стухнуть?
Гуань сует креветку в рот, гоняет внутри, а потом вытаскивает целехонький панцирь без остатков мяса. Я всегда поражаюсь такому ее умению. Для меня это похоже на цирковой трюк. Она одобрительно причмокивает губами.
– Либби-а, – говорит она, держа маленькую тарелку с золотыми кусочками, – ты любишь сушеный гребешок?
Я киваю.
– Кузина Джорджи Вирджи прислала мне из Ванкувера. Шестьдесят долларов за фунт. Некоторые думают, что это слишком дорого, чтобы есть каждый день. Приберегают лучшее на потом. – Она бросает гребешки в сковороду с нарезанным сельдереем. – А по мне, так лучшее время – это сейчас. Пока ждешь, все изменится. Жители иньского мира знают. Всегда спрашивают меня: «Гуань, куда подевалась лучшая часть моей жизни, почему ускользнула сквозь пальцы, как рыбка? Почему я все откладывал на потом, а „потом“ уже прошло…» Либби-а, вот попробуй. Скажи мне, слишком соленое или не слишком?
– В самый раз.
Она продолжает:
– Они мне говорят: «Гуань, ты еще жива. Ты еще можешь создавать воспоминания, в том числе и хорошие. Научи нас, как помнить хорошее, чтоб мы в следующий раз помнили то, что не надо забывать».
– Что помнили?
– Разумеется, то, зачем они решили вернуться.
– И ты им в этом помогаешь.
– Я уже много кому помогла! – хвастается Гуань.
– Прям как «Дорогая Эбби»[45]!
Гуань размышляет.
– Да! Как «Дорогая Эбби»! – Ей явно нравится сравнение. – В Китае очень-очень много жителей иньского мира. В Америке тоже. – Она загибает пальцы. – Тот молодой полицейский, который приходил ко мне, когда у меня покрали машину. В прошлой жизни он был миссионером в Китае, все говорил «аминь, аминь». Та симпатичная девушка в банке, которая так хорошо присматривает за моими деньгами, была другая – разбойница, которая грабила жадных. А наши преданные псы Сержант, Гувер, Кирби, а теперь вот Бубба. В прошлой жизни были одним и тем же человеком. Угадай кем?!
Я пожимаю плечами. Ненавижу эту игру, когда Гуань втягивает меня в круг своих бредовых фантазий.
– Угадай!
– Я не знаю.
– Угадай!
Я поднимаю руки.
– Мисс Баннер?!
– Ха! Ты угадала неправильно!
– Ну тогда ты скажи мне.
– Генерал Капюшон!
Я бью себя по лбу.
– Ну конечно! – Должна признаться, идея, что моя собака – это переродившийся генерал Капюшон, весьма забавна.
– Теперь ты знаешь, почему первого пса звали Капитаном, – добавляет Гуань.
– Это же я его назвала.
– Ты его разжаловала. Преподавала ему урок!
– Ага, «преподавала»! Он был тупой, не выполнял ни одной команды, только жрачку клянчил, а потом и вовсе сбежал.
– Он не сбежал, его машина переехала.
– Что?
– Не хотела тебе говорить, ты была такая маленькая, поэтому наврала: Либби-а, песика больше нет, он убежал. Я не врала. Он и правда выбежал на улицу перед тем, как его сбила машина. Да и английский у меня тогда был так себе…
Когда Гуань запоздало сообщает о смерти Капитана, я чувствую укол печали, мне хочется что-то вернуть, и я верю, что была бы чуточку добрее к Капитану, если бы мы еще раз увиделись.
– Генерал Капюшон в прошлой жизни не был верным. Вот почему возвращается песиком так много раз. Он выбрал сам сделать это. Хороший выбор. В прошлой жизни он был таким плохим, таким плохим! Я знаю, потому что мне сказал Половинчатый человек. Еще я вижу… Вот, Либби-а, хуан доуцзы, ростки фасоли, видишь, какие желтые? Купила сегодня свежих. Отруби им хвосты. Увидишь любое гнилое место – выбрасывай…
Генерал Капюшон тоже был гнилой. Он выбрасывал других людей. Нунуму, приказала я себе, притворись, что генерала Капюшона тут нет. Мне пришлось притворяться очень долго. Два месяца генерал жил в доме Торговца-призрака. Два месяца мисс Баннер каждую ночь открывала дверь и пускала его. Эти же два месяца она не говорила со мной, думая, что я перестала быть ей верной подругой. Она относилась ко мне как к служанке. Она показывала пятна на своей белой одежде, которые я якобы не отстирала, – пятна, хотя это были грязные отпечатки пальцев генерала Капюшона. По воскресеньям она проповедовала именно то, что сказал пастор Аминь, никаких больше интересных историй. За это время произошли и другие изменения.
Во время еды миссионеры, мисс Баннер и генерал Капюшон сидели за столом для иностранцев. Генерал сел туда, где раньше сидел пастор. Он говорил своим громким лающим голосом. Остальные просто кивали и слушали. Если он подносил суповую ложку к губам, все поднимали свои ложки. Если он опускал ложку, чтобы еще раз пролаять что-то, все опускали ложки, чтобы послушать.
Лао Лу, другие слуги и я сидели за столом для китайцев. Человека, который переводил для Капюшона, звали Ибань Джонсон, то есть Половинчатый Джонсон. Несмотря на то что он был половинчатым, иностранцы решили, что он больше китаец, чем Джонсон. Вот почему его тоже усадили за наш стол.
Поначалу мне не нравился этот Ибань Джонсон и то, что он говорил – насколько важным был Капюшон, каким героем он был и для американцев, и для китайцев. Но потом я поняла: эти слова в его уста вложил генерал. Когда он сидел за нашим столом, то говорил своими словами. Он разговаривал с нами открыто, как простые люди с простыми людьми. Он был искренне вежлив, не притворялся. Он шутил и смеялся. Еду хвалил, лишнего не съедал.
Со временем я подумала, что он больше китаец, чем Джонсон. Я перестала считать, что он выглядит странно. Его отец, как он сказал нам, родился в Америке и был другом генерала Капюшона, когда они были маленькими мальчиками. Они вместе учились в одном военном училище. Их выгнали вместе. Джонсон отплыл в Китай с американской компанией, занимающейся торговлей нанкинским шелком. В Шанхае он приобрел себе в любовницы дочь бедного слуги. Она вот-вот должна была родить от него ребенка, и тут Джонсон сообщил: «Я возвращаюсь в Америку, извини, не могу взять тебя с собой». Она приняла свою судьбу. Теперь быть ей брошенной любовницей заморского дьявола. На следующее утро, когда Джонсон проснулся, угадайте, кого он увидел висящей на дереве за окном своей спальни? Другие слуги сняли ее, обмотали тряпкой алый след на шее в том месте, где веревка вырвала жизнь из ее тела. Поскольку девушка покончила с собой, то никакие церемонии проводить не стали, просто положили в деревянный гроб и заколотили его.
Той ночью Джонсон услышал плач. Он встал и пошел в комнату, где стоял гроб. Плач стал громче. Он открыл крышку и внутри обнаружил маленького мальчика, лежащего между ног его мертвой любовницы. На шее новорожденного, прямо под крошечным подбородком, виднелась красная отметина толщиной с палец, в форме полумесяца, такая же, как след от веревки на шее матери.
Джонсон взял ребенка, который был его кровинкой, в Америку. Он пристроил младенца в цирк, рассказал людям историю повешения, показывал загадочный шрам от веревки. Когда мальчику исполнилось пять лет, он подрос, шея тоже стала больше, и шрам казался меньше. Никто теперь не платил, чтобы узнать происхождение загадочной отметины.
Итак, Джонсон вернулся в Китай с деньгами, заработанными в цирке, и сыном-полукровкой. На этот раз Джонсон занялся торговлей опиумом. Он ездил из одного города-порта в другой. Он в каждом городе зарабатывал состояние, а потом проигрывал. Он в каждом городе заводил себе любовницу, а потом бросал ее. Только маленький Ибань оплакивал потерю стольких матерей. Вот кто научил его говорить на многих китайских диалектах, кантонском, шанхайском, хакка, фуцзяньском, мандаринском, – любовницы его отца. Английский он выучил у Джонсона.
Однажды Джонсон случайно встретился со своим старым другом Капюшоном, который теперь работал на любую армию – британскую, маньчжурскую, хакка, неважно на какую – лишь бы платили. Джонсон сказал Капюшону: «Я в долгах как шелках, у меня куча проблем, не мог бы ты одолжить старому другу немного денег?» В доказательство того, что он все вернет, Джонсон сказал: «Возьми в залог моего сына. Ему пятнадцать, и он говорит на многих языках. Он поможет тебе устроиться в любой армии по твоему желанию». С того дня в течение следующих пятнадцати лет молодой Ибань Джонсон принадлежал генералу Капюшону. Он стал невыплаченным долгом своего отца.
Я спросила Ибаня: за кого сейчас сражается генерал Капюшон – за англичан, маньчжуров, хакка? Ибань сказал, что Капюшон сражался за всех вместе, зарабатывал деньги на всех них и в трех армиях нажил врагов, а теперь скрывается от всех. Я спросила Ибаня, правда ли, что генерал Капюшон женился на дочери китайского банкира из-за золота. Ибань ответил, что тот женился на дочери банкира не только из-за золота, но и из-за младших жен банкира. И теперь банкир его тоже ищет. Капюшон, по словам Ибаня, грезил быстро разбогатеть, чтобы собрать за один раз урожай золота, а потом все вспахать, не оставив следов, и уехать. Я была счастлива, что не ошиблась насчет генерала Капюшона, а вот мисс Баннер ошиблась. Но в следующий момент меня затошнило от тоски. Я ведь ее верная подруга. Как я могла радоваться, видя, что это чудовище пожирает ее сердце?
Лао Лу проворчал тогда: «Ибань, как ты можешь работать на такого человека? Никакой верности, ни стране, ни семье!» Ибань ответил: «Посмотрите на меня. Я родился от мертвой матери, поэтому рожден никем. Я был и китайцем, и иностранцем, но это не делает меня ни тем ни другим. Я принадлежал всем, но не принадлежу никому. У меня был отец, которому я не был даже наполовину сыном. Теперь у меня есть хозяин, который считает меня залогом. Так скажите, кому я принадлежу? Какой стране? Какому народу? Какой семье?»