[49]. Зачем мне шикарная одежда?» Ба посмотрел на куртку. Она была сшита из отличного сукна и выглядела вполне современно. Не забывай, Либби-а, это был 1948 год, когда националисты и коммунисты боролись за Китай. Кто мог позволить себе такую куртку? Только важный, крупный чиновник, опасный человек, который разбогател на взятках от запуганных людей. У нашего ба были нормальные мозги, а не вата в голове. Он смекнул, что пьяница украл куртку и им не сносить головы, если будут торговать таким товаром. Но как только ба коснулся этой куртки, он, словно муха, запутался в паутине. Он не мог выпустить куртку из рук. Новое чувство охватило его. Он ощупывал швы куртки богача и приблизился тем самым к лучшей жизни. А потом это опасное чувство привело к опасному желанию, а это желание привело к опасной идее. Он крикнул пьянице: «Я знаю, что ты украл куртку, потому что я знаю ее владельца. Ну-ка, говори, где ты ее взял, или я вызову полицию!» Вор бросил куртку и смылся.
Вернувшись в нашу комнатку, ба показал моей маме куртку. Она потом рассказывала, как ба просунул руки в рукава, представляя, что сила бывшего владельца теперь течет через его собственное тело. В одном кармане он нашел пару толстых очков. Он надел их и взмахнул одной рукой, и в его воображении сотни человек вытянулись по стойке смирно и поклонились. Он слегка хлопнул в ладоши, и дюжина слуг бросилась наперегонки, чтобы поднести ему еду. Ба похлопал себя по животу, наполненному воображаемой едой. И тут ба почувствовал что-то еще. Что это? В подкладке куртки было что-то твердое. Мама тонкими ножницами разрезала вдоль шва. Либби-а, они нашли нечто такое, от чего у них голова пошла кругом. Из-под подкладки вывалилась целая кипа официальных документов для иммиграции в Америку! На первой странице было написано имя по-китайски: И Цзюнь. Ниже по-английски: Джек И. Представляешь, Либби-а, во время Гражданской войны такие бумаги стоили многих человеческих жизней и состояний. В дрожащих руках нашего ба оказались заверенные документы об академической успеваемости, справка о состоянии здоровья, студенческая виза и письмо о зачислении в Университет Линкольна в Сан-Франциско, где уже оплачен год обучения. Ба заглянул внутрь конверта: в нем оказался билет на «Америкэн президент лайнз» в один конец и двести долларов США. А еще бланк для сдачи иммиграционного экзамена по прибытии.
О, Либби, это было очень плохое дело. Понимаешь, куда я клоню? В те времена китайские деньги ничего не стоили. Должно быть, этот человек по фамилии И купил бумаги за кучу золота или сделал что-то нехорошее. Выдал ли он секреты националистам? Продал имена руководителей Народно-освободительной армии? Мама перепугалась до смерти и велела бросить куртку в реку. Но у ба был взгляд дикой собаки. Он сказал, что может изменить свою судьбу, может стать богатым человеком.
Ба попросил мать пожить с сестрой в Чанмяне и подождать, обещал забрать нас с ней в Америку. Мать уставилась на фотографию человека, в которого собирался перевоплотиться ба, И Цзюня, Джека И. Это был неулыбчивый тощий мужчина всего на два года старше ба. Он не был красив, не то что ба: короткие волосы, злое лицо, холодные глаза за толстыми стеклами очков. По глазам можно разгадать душу человека, и мать сказала, что этот человек И из тех, кто рявкнул бы: «Вон, ничтожество!»
Той ночью мать наблюдала, как ба превратился в этого И, надел его одежду и подстригся. Он надел толстые очки, и, когда повернулся, мать увидела его крошечные глазки, такие холодные. Ба больше не испытывал теплых чувств к матери. По ее словам, он словно бы действительно стал этим И, мужчиной с фотографии, высокомерным и могущественным, жаждущим избавиться от прошлого, торопящимся начать новую жизнь. Вот так ба украл его имя.
Что касается настоящей фамилии ба, то я ее не знаю. Я была совсем маленькой, а потом умерла моя мать, как ты знаешь. Тебе повезло, что с тобой не случилось такой трагедии. Позже тетя отказалась назвать мне настоящее имя ба, потому что он бросил ее сестру. Это была месть моей тети. И мать тоже не сказала, даже после своей смерти. Но я часто задавалась вопросом, как же его по правде звали. Несколько раз я приглашала ба прийти из иньского мира. Но другие друзья из мира инь говорят мне, что он застрял где-то в другом месте, в тумане, где люди верят, что их ложь – это правда. Разве это не грустно, Либби-а? Если бы я могла узнать его настоящее имя, я бы сказала ему. Тогда он мог бы отправиться в иньский мир, извиниться перед моей матерью и жить в мире с нашими предками. Вот почему ты должна ехать в Китай, Либби-а. Когда я вчера увидела это письмо, я сказала себе: «Это твоя судьба ждет своего часа!»
Люди в Чанмяне, возможно, до сих пор помнят его имя, моя тетя например, я в этом уверена. Человек, который стал И, – так всегда называла его Большая Ма, моя тетя. Спроси Большую Ма, когда приедешь. Спроси ее, как на самом деле зовут нашего ба. Ах! Что я говорю! Ты не сможешь у нее спросить. Она не говорит по-китайски. Она такая старая, что никогда не ходила в школу, чтобы выучить путунхуа. Она говорит на чанмяньском диалекте, это что-то среднее между хакка и мандаринским, на нем говорят только жители нашей деревни. Кроме того, нужно быть очень умной, задавая вопросы о прошлом, иначе она прогонит тебя, как бешеную утку, щиплющую за ноги. Я ее знаю. Какой у нее характер! Но не волнуйся, я поеду с тобой. Я уже пообещала. Я никогда не забываю своих обещаний.
Ты и я, мы вдвоем, мы можем изменить имя нашего отца на его настоящее имя. Вместе мы сможем отправить его наконец в иньский мир. И Саймон! Он тоже должен поехать. Таким образом, вы все еще можете написать статью в журнале и заработать немного денег. Кроме того, он нужен нам, чтобы нести чемоданы. Я должна привезти много подарков. Я не могу вернуться домой с пустыми руками. Вирджи может готовить для Джорджи, ее блюда не так уж и плохи. А Джорджи может позаботиться о вашей собаке, и никому не нужно платить. Да-да, мы втроем вместе: Саймон и мы с тобой.
Я думаю, что это самый практичный, лучший способ сменить твою фамилию. Эй, Либби-а, что ты думаешь?
3Пора есть утиные яйца
Гуань больше не спорит. Она прибегает к более эффективному способу: сочетанию старого китайского метода пытки водой и американского метода заманухи[50].
– Либби-а, – тянет она. – В каком месяце мы поедем в Китай, посмотрим мою деревню?
– Я не еду, помнишь?
– О да. Хорошо, в каком месяце, по-твоему, мне следует поехать? Сентябрь, наверное, еще слишком жарко. В октябре слишком много туристов. Ноябрь, не слишком жарко, не слишком холодно, может быть, это лучшее время.
– Решай сама.
На следующий день Гуань говорит:
– Либби-а, Джорджи не может поехать, не дадут отпуск. Думаешь, Вирджи и ма могут поехать со мной?
– Ну да, почему бы и нет? Спроси их.
Через неделю Гуань заявляет:
– Ай-я, Либби-а! Я уже купила три билета. Теперь у Вирджи новая работа, а у ма новый бойфренд. Обе говорят: «Не могу поехать». А турагент говорит, мол, прости-прости, деньги не возвращаются. – Она смотрит на меня со страданием. – Ай-я, Либби-а, что мне делать?
Я размышляю над ее словами. Можно было бы притвориться, что я купилась, но я не могу себя заставить и вместо этого бурчу:
– Может, я найду кого-то, кто съездит с тобой.
Вечером того же дня звонит Саймон.
– Я тут думал про поездку в Китай, – начинает он. – Не хочу, чтобы из-за нашего разрыва ты пропустила такой шанс. Возьми с собой другого писателя, Чесника или Келли, они оба круто пишут про путешествия. Я могу позвонить им, если хочешь.
Я ошеломлена. Он продолжает убеждать меня поехать с Гуань, чтобы ее возвращение домой придало личный оттенок истории. Я прокручиваю в голове то, о чем он говорит. Может быть, у нас есть шанс стать друзьями, какими мы были, когда только познакомились.
Пока мы разговариваем по телефону, я вспоминаю, что изначально привлекало нас друг в друге – наши идеи становились все более логичными, веселыми или страстными по мере обсуждения. В этот момент я чувствую скорбь из-за того, что мы растеряли за прошедшие годы: волнение и удивление оттого, что мы оказались в огромном мире в одно и то же время в одном и том же месте.
– Саймон, – говорю я в конце нашей двухчасовой беседы, – я правда очень ценю… думаю, мы могли бы стать друзьями.
– Я не переставал быть твоим другом, – откликается он.
И тут я отбрасываю прочь все, что меня сдерживает.
– Тогда почему бы тебе не поехать с нами в Китай?
В самолете я ищу дурные предзнаменования. А все потому, что Гуань, пока мы регистрировались на рейс, тараторила: «О! Ты, я и Саймон едем в Китай. Наша судьба наконец нас соединила!»
Мне тут же вспоминается «загадочная судьба Амелии Эрхарт». По-латыни «судьба» – это «фатум», тот же корень, что и у слова «фатальный». Дело не в том, что китайская авиакомпания, которую Гуань выбрала из-за низкой стоимости на билеты, за последние шесть месяцев потерпела три авиакатастрофы, две из них при посадке в Гуйлине, куда мы полетим после четырехчасовой остановки в Гонконге. Моя уверенность в авиакомпании резко падает, когда мы заходим в самолет. Китайские стюардессы приветствуют нас в шотландских беретах с помпонами и килтах – странный модный выбор, который заставляет меня усомниться в способности авиакомпании справляться с угонщиками самолетов, потерей деталей двигателя прямо в полете и незапланированными посадками посреди океана.
Пока Гуань, Саймон и я пробираемся по узкому проходу, я замечаю, что на борту ни одного белого человека, если не считать Саймона и меня, хотя и мы за белых сойдем весьма условно. Это что-то значит?
Как и многие китайцы на борту, Гуань в каждой руке тащит по сумке с подарками. Еще один чемодан с подарками едет в багаже. Я так и представляю себе завтрашний выпуск новостей по телевидению: «Термос с воздушной помпой, пластиковые контейнеры для еды, пакеты с женьшенем из Висконсина – все это среди мусора, которым усеяна взлетно-посадочная полоса после трагического инцидента, в результате которого погиб Горацио Тьюксбери III из Атертона, сидевший в первом классе, и четыреста китайцев, которые мечтали вернуться на историческую родину».